Но здесь не было и помину об обеде — ничего, кроме коек.
Герствуд заплатил пятнадцать центов и устало поплелся в отведенную ему клетушку.
Это была грязная, пыльная каморка с дощатыми стенами.
Маленький газовый рожок освещал убогий приют.
— Кхе! — откашлялся Герствуд и запер дверь на ключ.
Он начал, не торопясь, раздеваться. Сняв рваный пиджак, он законопатил им большую щель под дверью.
Жилет послужил для той же цели.
Старый, мокрый, растрескавшийся котелок он положил на стол.
Затем снял башмаки и прилег.
Потом, как будто вспомнив о чем-то, Герствуд встал, завернул газ и постоял спокойно во мраке.
Он выждал минуту, ни о чем не думая, а просто колеблясь, потом снова открыл кран, но не поднес спички к рожку.
Так он стоял, окутанный милосердным мраком, а газ быстро наполнял комнату.
Когда отвратительный запах достиг обоняния Герствуда, он ощупью нашел койку и опустился на нее.
— Стоит ли продолжать? — чуть слышно пробормотал он и растянулся во всю длину.
Наконец-то Керри достигла того, что вначале казалось ей целью жизни или, по крайней мере, венцом человеческих желаний.
Она могла любоваться своими нарядами и собственным экипажем, своей обстановкой и счетом в банке.
Были у нее друзья — те, кого у нас принято называть этим словом, то есть люди, готовые склоняться перед нею и улыбаться в знак признания ее успеха.
Обо всем этом она когда-то мечтала.
Было вдоволь и аплодисментов и хвалебных рецензий. Когда эти спутники славы были еще далеки, они казались ей чем-то очень важным и нужным; теперь они стали будничными и потеряли в ее глазах всякий интерес.
Она обладала красотой, своеобразным обаянием и все же была очень одинока.
В свободные часы она сидела в качалке, напевая и предаваясь мечтам.
В жизни всегда встречаются натуры интеллектуальные и эмоциональные — личности рассуждающие и личности чувствующие.
Из числа первых выходят люди действия — полководцы и государственные деятели, из числа вторых — поэты и мечтатели, служители искусства.
Как эоловы арфы откликаются на легчайшее дуновение ветра, так их фантазия отражает все изменения и колебания в мире идеального.
Человечество еще не поняло мечтателя, как не поняло еще и сущности этого идеального.
Для мечтателя законы и требования житейской морали слишком строги.
Вечно прислушиваясь к зову красоты, чутко внимая взмаху ее далеких крыльев, он готов следовать за ней, пока в долгом пути ему не откажут ноги.
Так вот прислушивалась и Керри, так и она мысленно шла за красотой, напевая в своей качалке.
Надо помнить, что выбор того или иного решения в жизни она всегда делала бессознательно.
Когда Чикаго впервые смутно обрисовался перед нею, ей казалось, что город сулит ей неизведанные радости, и она инстинктивно, поддавшись влечению своей натуры, ухватилась за него.
Люди, изящно одетые, живущие в комфорте, казались ей счастливцами, и потому ее потянуло к такой жизни.
Чикаго и Нью-Йорк; Друэ и Герствуд; мир роскоши и мир сцены — все это были лишь эпизоды.
Не к ним, а к той жизни, которую они, по ее мнению, олицетворяли, влекло ее.
Время показало, что ее представления были ложны.
О, путаница человеческой жизни!
Как еще смутно понимаем мы многое!
Вот Керри совсем юная — бедная, неискушенная, полная эмоций. Ей хочется всего, что есть приятного в жизни, но она наталкивается на глухую стену.
Закон сказал бы:
«Прельщайся, если хочешь, приятными вещами, но не приближайся к ним иначе как честным путем!»
Приличие сказало бы:
«Не добивайся житейских благ иначе как честным трудом!»
Но если честный труд скудно оплачивается и изнуряет; если этот путь так длинен, что красоты никогда не достигнешь, только утомишь ноги и сердце; если тяга к красоте так сильна, что человек сходит с прямого пути и ищет дорогу, быстрее приводящую его к предмету мечтаний, — кто первый бросит в него камень?
Не злое начало, а жажда лучшего чаще всего направляет шаги сбившегося с пути.
Не злое начало, а доброта чаще всего соблазняет впечатлительную натуру, не привыкшую рассуждать.
Керри не была счастлива среди всей мишуры и блеска, которые окружали ее.
Когда-то Друэ заинтересовался ею, и она думала:
«Теперь я вознеслась на высшую ступень!» Когда-то Герствуд будто открывал перед ней лучший путь, и она думала:
«Теперь я счастлива!»
Но мир холодно проходит мимо тех, кто не принимает участия в его безумствах, и она осталась одна.
Ее кошелек был всегда открыт для всех, чья нужда была особенно остра.