В доме было десять комнат, их занимали сам Герствуд, его жена Джулия, сын Джордж, дочь Джессика и служанка — то одна, то другая, так как на миссис Герствуд нелегко было угодить.
— Джордж, я вчера отпустила Мери. Этими словами нередко начинался разговор за обеденным столом.
— Ладно! — отвечал в таких случаях Герствуд, которому давно уже надоело обсуждать эту острую тему.
Домашний уют — одно из сокровищ мира; нет на свете ничего столь ласкового, тонкого и столь благоприятствующего воспитанию нравственной силы и справедливости в людях, привыкших к нему с колыбели.
Тем, кто не испытывал на себе его благотворного влияния, не понять, почему у иных людей навертываются на глаза слезы от какого-то странного ощущения при звуках прекрасной музыки.
Им неведомы таинственные созвучия, которые заставляют трепетать и биться в унисон сердца других.
В доме Герствуда едва ли ощущалась приятная атмосфера домашнего очага.
Здесь недоставало той терпимости и взаимного уважения, без которых дом — ничто.
Квартира была превосходно обставлена в соответствии со вкусами обитателей дома.
Тут были мягкие ковры, роскошные кресла и диваны, большой рояль, мраморное изваяние какой-то неизвестной Венеры — творение неизвестного скульптора — и множество бронзовых статуэток, собранных бог весть откуда, — крупные мебельные фирмы продают их вместе с обстановкой, уверяя покупателей, что их необходимо иметь в каждом «хорошем» доме.
В столовой буфет сверкал графинами и прочей хрустальной посудой. Все здесь было расставлено в строжайшем порядке, не допускавшем никаких отступлений, — в этом Герствуд знал толк.
Он изучал это годами в своем деле.
Ему доставляло немалое удовольствие объяснять каждой новой «Мери», вскоре после ее водворения в доме, назначение всех вещей на буфете.
Герствуда ни в коем случае нельзя было назвать болтливым.
Напротив, в его отношении ко всем домашним чувствовалась сдержанность, подобающая, как принято считать, джентльмену.
Он никогда не вступал в пререкания, никогда не говорил лишнего; в нем было что-то педантичное.
То, чего он не мог изменить или исправить, он оставлял без внимания, предпочитая держаться в стороне.
Было время, когда Герствуд нежно любил свою дочь Джессику, особенно когда был помоложе и еще не достиг успеха в делах.
Однако теперь, на семнадцатом году жизни, в характере Джессики появились некоторая замкнутость и независимость. Ни то, ни другое не способствовало излияниям родительской нежности.
Она посещала среднюю школу, и ее взгляды на жизнь были бы под стать истинной патрицианке.
Джессика любила красивые наряды и не переставала требовать все новых и новых.
Она мечтала о любви и собственном роскошном доме.
В школе она познакомилась с дочерьми очень богатых людей, владельцев или совладельцев крупных предприятий, а эти девушки держали себя так, как того требовала их среда.
Джессика интересовалась только такими подругами.
Джордж, которому шел двадцатый год, уже занимал хорошее место в крупном агентстве по продаже недвижимости.
Он ничего не платил за свое содержание, так как считалось, что он копит деньги, чтобы со временем приобрести землю.
Это был способный и тщеславный молодой человек, которому любовь к наслаждениям пока еще не очень мешала выполнять свои служебные обязанности.
Джордж приходил и уходил когда и куда ему было угодно и лишь изредка перекидывался несколькими словами с матерью или рассказывал какой-нибудь забавный случай отцу, но большею частью ограничивался общими фразами.
Молодой человек никому не открывал своих желаний.
Тем более что в доме никто особенно и не интересовался ими.
Миссис Герствуд принадлежала к тем женщинам, которые всю жизнь стремятся блистать в обществе, и искренне огорчалась, если видела, что кто-то преуспевает в этом больше, чем она.
Она смотрела на жизнь глазами того косного круга «избранных», куда она не была допущена, но мечтала когда-нибудь попасть.
Впрочем, она уже начинала понимать, что для нее это недостижимо, но надеялась на лучшую долю для дочери.
Возможно, что благодаря Джессике ей и самой удастся занять более видное положение в обществе, размышляла она. Успех ее сына, пожалуй, когда-нибудь даст ей право гордо называть себя примерной матерью.
Ее муж тоже более или менее преуспевал в делах, и она рассчитывала, что мелкие аферы Герствуда с недвижимостью принесут хорошие плоды.
Пока его доход был недурен, хотя и скромен, а место управляющего баром «Фицджеральд и Мой» было надежное.
Оба владельца бара находились с ним в хороших и совсем неофициальных отношениях.
Легко себе представить, что за атмосферу могли создать в доме члены подобной семьи.
Она складывалась из тысячи мелких разговоров одного и того же уровня.
— Я еду завтра в Фокс-Лейк, — сообщил Джордж-младший за обедом в пятницу вечером.
— А что там такое? — спросила миссис Герствуд.
— Эдди Фаруэй купил новую паровую яхту и приглашает посмотреть, какова она на ходу.
— Много она ему стоила?
— О, свыше двух тысяч долларов.
Говорят, яхта — первый сорт.
— Видно, старик Фаруэй изрядно зарабатывает, — вставил Герствуд.
— Ну еще бы!
Джек говорит, они стали экспортировать сигары в Австралию. А на прошлой неделе отправили большую партию в Капштадт.
— Подумать только! — изумилась миссис Герствуд. — Всего каких-нибудь четыре года назад они арендовали подвал на Медисон-стрит.
— Джек говорил мне, что весною они будут строить шестиэтажный дом на Роби-стрит.