Керри почувствовала, как мгновенно исчезла атмосфера ласкового внимания.
Среди суматохи, шума и новизны она ощутила холодное прикосновение действительности.
Какой уж там мир яркого света и веселья!
Какой уж там вихрь развлечений и удовольствий!
На лице сестры была написана вся история ее тяжелой жизни, полной забот и труда.
— Ну, как поживают все наши? — спросила она. — Как отец, как мама?
Керри отвечала на вопросы, но глаза ее были устремлены вдаль.
В конце перрона, у прохода, который вел в зал ожидания и на улицу, стоял Друэ.
Он тоже оглянулся.
Убедившись, что она видит его и что она находится под охраной сестры, он слегка улыбнулся ей и двинулся дальше.
Одна только Керри заметила это.
И тут при виде его удаляющейся фигуры ее охватило такое чувство, словно она чего-то лишилась.
Когда же он совсем скрылся из виду, она поняла, что ей недостает его.
Она чувствовала себя куда более одинокой в обществе сестры, — и теперь она одна, совсем одна среди бурного, равнодушного моря.
2.
Чем грозит нищета. Гранит и бронза
Квартирка Минни была расположена в третьем этаже дома на Ван-Бьюрен-стрит, где ютятся семьи рабочих и конторских служащих, людей, прибывших и продолжавших прибывать в Чикаго с тем потоком, который ежегодно увеличивал население города на пятьдесят тысяч человек.
Две комнаты выходили окнами на улицу, где по вечерам ярко горели витрины гастрономических магазинов и на тротуаре играли дети.
Девушке было внове и понравилось треньканье звонков конки, то приближавшееся, то замиравшее вдали.
Когда Минни привела сестру в отведенную ей комнатку, Керри подошла к окну и стала смотреть на освещенную улицу, дивясь звукам, движению и рокоту необъятного города, простиравшегося на многие мили во всех направлениях.
Дома, после первых же приветствий, миссис Гансон дала Керри нянчить ребенка, а сама принялась готовить ужин.
Мистер Гансон, задав Керри несколько вопросов, углубился в чтение вечерней газеты.
Это был молчаливый человек, швед по отцу, родившийся в Америке; сейчас он работал на бойне уборщиком вагонов-ледников.
К приезду свояченицы он отнесся равнодушно.
Внешность девушки не произвела на него особого впечатления.
Его интересовало лишь одно — найдет ли Керри работу в Чикаго.
— Город велик, — заметил он.
— Через несколько дней ты где-нибудь пристроишься.
Рано или поздно все пристраиваются.
Еще до ее приезда в семье Гансонов молчаливо подразумевалось, что Керри поступит на работу и будет платить за свое содержание.
Гансон был по натуре человеком высокопорядочным и бережливым; уже несколько месяцев подряд он выплачивал взносы за два участка земли, купленные далеко, в западной части города.
Он мечтал когда-нибудь построить на этой земле дом.
Пока шли приготовления к ужину, Керри успела осмотреть квартиру сестры.
Девушка не лишена была наблюдательности и вдобавок обладала ценным даром, присущим каждой женщине, — интуицией.
Она угадывала, что здесь живут скудной, однообразной жизнью.
Стены были оклеены безвкусными обоями.
Полы устланы дешевыми дорожками, а в гостиной лежал тонкий лоскутный коврик.
И сразу бросалось в глаза, что мебель грубая, кое-как сколоченная, купленная, очевидно, в рассрочку.
С ребенком на руках Керри прошла на кухню к Минни и посидела там, пока он не разревелся.
Тогда она встала и, что-то напевая, принялась ходить с ним по комнате. Наконец Гансон, которому ее пение мешало читать, пришел и взял у нее малютку.
В этом сказалась хорошая черта его характера: он был терпелив.
К тому же сразу видно было, что он обожает свое чадо.
— Ну, ну! — говорил он, шагая с ребенком по комнате.
— Полно, тише! — И в его произношении ясно слышался шведский акцент.
— Ты, наверное, захочешь прежде всего посмотреть город, — сказала во время ужина Минни.
— Вот мы в воскресенье поедем и покажем тебе Линкольн-парк.
Керри заметила, что Гансон ничего на это не ответил.
Его мысли, по-видимому, были заняты чем-то другим.
— Я завтра же пойду искать работу, — сказала Керри.
— Где находится торговая часть города?