Фонари замигали тем мягким светом, который кажется глазу водянистым и прозрачным.
В воздухе была разлита нега, которую тонко чувствуют и тело и душа.
Керри прониклась красотой весеннего вечера.
В ней зрело множество желаний.
Время от времени по гладкой мостовой навстречу ей и миссис Гейл катились экипажи.
Один из них остановился, с козел соскочил лакей и распахнул дверцу перед джентльменом, видимо, неторопливо возвращавшимся с вечерней прогулки.
За широкими, только еще зазеленевшими лужайками тепло светились лампы, освещая богатую обстановку комнат.
Иногда глаз различал красивое кресло, или стол, или уютный уголок — подобные зрелища необычайно занимали и восхищали Керри.
Казалось, перед нею длинной чередой проходили те сказочные дворцы и замки, о которых она грезила в детских снах.
Она готова была поверить, что там, за этими пышными, украшенными резьбой подъездами, где свет из граненых матовых шаров падал на двери с цветными и узорчатыми стеклами, люди не знают забот, не знают неудовлетворенных желаний.
Да, там, несомненно, царит счастье!
Если бы она могла пройти по этой широкой аллее и подняться по ступеням этого разукрашенного, казавшегося ей таким прекрасным, подъезда, войти в него, очутиться среди роскоши и богатства, которыми она могла бы владеть и распоряжаться, — о, как скоро отлетела бы вся ее грусть, как в одно мгновение исчезла бы боль из сердца!..
Керри смотрела и смотрела кругом, дивясь, восхищаясь, тоскуя и все время слыша манящий голос неутолимых желаний.
— Вот бы иметь такой дом! — вздохнув, заметила миссис Гейл. — Какое это счастье!
— А говорят, что на свете нет счастливых людей, — промолвила Керри.
Она немало наслышалась лицемерных рассуждений лисы на тему о незрелом винограде.
— Однако я замечаю, что люди в роскошных особняках как-то мирятся со своим бедственным положением! — иронически заметила миссис Гейл.
Когда Керри вернулась домой, ей сразу бросилась в глаза относительная убогость ее квартирки.
Молодая женщина была достаточно наблюдательна, чтобы понимать, что это всего лишь три маленькие комнаты в скромном меблированном доме.
Она сопоставляла их не с тем, что было у нее раньше, а с тем, что она видела на набережной во время катания с миссис Гейл.
Перед ее глазами все еще стояли красивые особняки, а в ушах раздавался звук мягко катящихся экипажей.
«Кто такой в конце концов Друэ?
И кто я?» — невольно подумала Керри, покачиваясь в качалке у окна и глядя на освещенный фонарями парк, за которым мигали огни Уоррен и Эшленд-стрит.
Она была слишком взбудоражена, чтобы пойти поесть, и слишком ушла в свои мысли, чтобы найти себе другое занятие, кроме как покачиваться в качалке и напевать. Ей вспоминались давно забытые мелодии, и от них еще больше ныло сердце.
Ее снедала тоска, тоска, тоска.
Она тосковала то по старому домику в Колумбии-сити, то по особнякам на набережной, то по изысканному платью, замеченному на какой-то даме, то по красивому пейзажу, бросившемуся ей в глаза днем.
Она была печальна без меры и в то же время полна смутных стремлений и грез.
Наконец Керри начало казаться, что она необычайно заброшена и одинока. Ее губы вздрагивали, и она с трудом сдерживала себя.
Минуты бежали за минутами, а она все еще неподвижно сидела в полумраке у окна и тихонько напевала, не сознавая, что сейчас она, в сущности, так счастлива, как ей никогда уже не быть.
И вот, в то время как Керри продолжала сидеть, вся во власти напавшей на нее тоски, вошла горничная и сообщила, что в передней находится мистер Герствуд и спрашивает, можно ли ему видеть миссис и мистера Друэ.
«Видимо, он не знает, что Чарли нет в городе», — подумала Керри.
Зимой она довольно редко видела управляющего баром, но каждый раз то одно, то другое напоминало ей о нем, а главное — он произвел на нее сильное впечатление при первой же встрече.
Прежде всего Керри в смятении подумала о том, как она сейчас выглядит, но зеркало тотчас успокоило ее, и она вышла к гостю.
Герствуд был, как всегда, элегантен.
Он не знал об отсутствии Друэ.
Впрочем, он был не слишком разочарован и тут же перевел разговор на общие темы, которые могли представлять интерес для Керри.
Поразительно, с какой непринужденностью он овладел разговором.
Впрочем, это легко удается людям с богатым жизненным опытом, знающим к тому же, что им симпатизируют.
Он не сомневался, что Керри слушает его с удовольствием, и без малейшей напряженности принялся рассказывать о всякой всячине, будоражащей ее воображение.
Он придвинулся чуть ближе и порою слегка понижал голос, для того чтобы придать разговору видимость сугубо интимной беседы.
Герствуд говорил о том, что ему довелось видеть, о людях, о приятных поездках.
Он бывал там-то и там-то, видел то-то и то-то.
Постепенно ему удалось внушить Керри желание увидеть описанные им места, и вместе с тем он ни на миг не позволял ей забывать о нем самом.
Керри не переставала ощущать обаяние этого человека.
Порою Герствуд, желая подчеркнуть какое-нибудь слово, с улыбкой медленно поднимал на нее глаза, и она чувствовала магнетизм его взгляда.
Вкрадчивой, почти незаметной ласковостью он добивался ее поощрения.
Потом, рассказывая о чем-то, он для вящей убедительности коснулся ее руки, но Керри только и смогла, что улыбнуться в ответ.
То, что он здесь, рядом, завораживало ее, все ее существо подчинилось его воле.
За всю беседу он не сказал ни одной пустой фразы, и сама Керри благодаря ему становилась как будто умнее.
Заразившись его живостью, она повеселела, и ее очарование заиграло яркими красками.