Он начал колебаться, так как далеко не был уверен в том, как она отнесется к нему.
Но едва Керри вошла в комнату, Герствуд снова воспрянул духом при виде красоты молодой женщины.
В ней было столько непосредственности и очарования, что всякий влюбленный почувствовал бы прилив отваги.
Керри явно волновалась, и это рассеяло тревогу Герствуда.
— Как вы поживаете? — непринужденно приветствовал он ее.
— День такой прекрасный, что я не мог устоять против искушения пройтись немного.
— Да, день чудесный, — сказала Керри, останавливаясь перед гостем.
— Я и сама собиралась выйти погулять.
— Вот как? — воскликнул Герствуд.
— В таком случае, быть может, вы наденете шляпу и мы выйдем вместе?
Они пересекли парк и пошли по бульвару Вашингтона; здесь была отличная щебенчатая мостовая, а немного отступя от тротуара тянулись большие особняки.
На этой улице жили многие из состоятельных обитателей Западной стороны, и Герствуд слегка нервничал оттого, что идет с дамой у всех на виду.
Однако вывеска «Экипажи напрокат» в одном из переулков вывела его из затруднения, и он предложил Керри прокатиться по новому бульвару.
Бульвар представлял собою в то время просто-напросто проезжую дорогу.
Та часть его, которую Герствуд намеревался показать Керри, находилась тоже на Западной стороне, но значительно дальше и была мало заселена.
Бульвар соединял Дуглас-парк с Вашингтонским, или Южным парком; эта аккуратно вымощенная дорога тянулась миль пять по открытой, заросшей высокой травой прерии на юг, сворачивая затем к востоку.
Там нечего было опасаться кого-либо встретить, и ничто не могло помешать беседе.
Герствуд выбрал смирную лошадь, и скоро он и Керри оказались уже в таких местах, где никто их не видел и не слышал.
— Вы умеете править? — спросил Герствуд.
— Никогда не пробовала.
Он передал Керри вожжи, а сам скрестил руки на груди.
— Вот видите, как это просто, — с улыбкой сказал он.
— Да, когда лошадь смирная! — ответила Керри.
— При некотором навыке вы справитесь с любой, — подбодрил он ее.
Герствуд выжидал удобной минуты, чтобы перевести разговор на другую тему и придать ему более серьезный характер.
Раза два он совсем умолкал, в надежде, что в молчании мысли Керри потекут по тому же направлению, что и его. Но она как ни в чем не бывало продолжала болтать.
Вскоре, однако, его молчаливость стала действовать на нее.
Она поняла, о чем он думает.
Герствуд упорно смотрел перед собою, точно раздумье его не имело никакого отношения к спутнице.
Но его настроение говорило само за себя, и Керри сознавала, что близится критическая минута.
— Поверите ли, — задумчиво произнес он, — я уже много лет не был так счастлив, как с тех пор, когда я узнал вас.
— Правда? Она произнесла это слово с притворной легкостью, хотя была сильно взволнована убежденностью в его голосе.
— Я хотел сказать вам это еще в прошлый вечер, — добавил он, — но не представилось случая.
Керри слушала его, даже не пытаясь найти слова для ответа.
При всем желании она ничего не могла бы придумать.
Вопреки ее представлениям о порядочности и мыслям, тревожившим ее с первой минуты их знакомства, она теперь снова почувствовала сильное влечение к этому человеку.
— Я затем и пришел сегодня, — торжественным тоном продолжал Герствуд, — чтобы сказать вам о своих чувствах, то есть узнать, пожелаете ли вы меня выслушать.
Герствуд был в некотором роде романтиком, ему не чужды были пылкие чувства — порою даже весьма поэтические, — и под действием сильной страсти он становился красноречив.
Вернее, в голосе его появлялась та кажущаяся сдержанность и патетика, которая является сущностью красноречия.
— Вы, наверное, и сами знаете… — сказал он, положив свою руку на ее. Воцарилось неловкое молчание, пока он подыскивал нужные слова. — Вы, наверное, и сами знаете, что я люблю вас…
Керри даже не шевельнулась, услышав это признание.
Она целиком подпала под обаяние этого человека.
Ему для выражения своих чувств нужна была церковная тишина, и Керри не нарушала ее.
Не отрываясь, смотрела она на развертывавшуюся перед нею панораму открытой, ровной прерии.
Герствуд выждал несколько секунд, а затем повторил последние слова.
— Вы не должны так говорить, — чуть слышно отозвалась Керри.
Это звучало совсем неубедительно.
Просто у нее слабо шевельнулась мысль, что надо что-нибудь сказать.
Герствуд не обратил внимания на ответ.
— Керри, — сказал он, впервые с теплой фамильярностью называя ее по имени, — Керри, я хочу, чтобы вы полюбили меня.