— Полно огорчаться, дорогая! — поспешила утешить ее миссис Герствуд.
В другой раз был такой разговор. — Джордж уже уехал? — спросила Джессика, обращаясь к матери. Только из ее слов Герствуд узнал, что в семейном быту произошло какое-то событие.
— Куда же это уехал Джордж? — спросил он, взглянув на дочь.
Это был первый случай, чтобы он не знал, что кто-то из членов его семьи уехал.
— Он поехал в Уитон, — ответила Джессика, не догадываясь, как близко отец принимает это к сердцу.
— А что там, в Уитоне? — спросил он, втайне раздраженный и огорченный тем, что ему приходится об этом допытываться.
— Теннисный матч, — ответила Джессика.
— Он мне ничего не сказал, — произнес Герствуд. Ему трудно было скрыть свою досаду.
— О, наверно, забыл, — примирительным тоном вставила миссис Герствуд.
В прошлом Герствуд пользовался в своем доме известным уважением, объяснявшимся отчасти чувством привязанности, отчасти признанием его главенства.
Простоту обращения, которая до некоторой степени сохранилась еще между ним и дочерью, он сам поощрял.
Но, очевидно, простота была лишь в словах.
За ними всегда оставалась сдержанность, и, как бы то ни было, в их отношениях не хватало теплоты, а теперь он убедился, что его все меньше посвящают в дела детей.
Он уже не знал подробностей их жизни.
Иногда он встречал их за столом, а иногда и нет.
Случайно он узнавал, что кто-либо из них делал то-то и то-то, но порою он в недоумении прислушивался к их разговору, не в состоянии даже догадаться, о чем идет речь. Многое в доме происходило в его отсутствие.
Джессика все больше преисполнялась сознания, что ее дела касаются лишь ее самой и больше никого.
Джордж-младший вел себя точно совсем зрелый мужчина, который ни перед кем не обязан отчитываться в своих поступках.
Все это Герствуд замечал, и все это огорчало его, ибо он привык, чтобы с ним считались, — по крайней мере, так было на службе. Он мысленно твердил себе, что не должен допускать подрыва своего авторитета в доме.
Хуже всего было то, что он видел то же безразличие и ту же независимость и в своей жене. С каждым днем это проявлялось все больше и больше, а он только терпел да платил по счетам.
Герствуд утешал себя мыслью, что он все же не совсем лишен любви.
Пусть себе дома делают, что им угодно, у него есть Керри!
Он мысленно переносился в ее квартирку на Огден-сквер, где он так чудесно провел несколько вечеров, и думал о том, как хорошо будет, когда они окончательно отделаются от Друэ и Керри по вечерам будет поджидать его где-нибудь в уютном гнездышке.
Он тешил себя надеждой, что у Друэ никогда не будет повода рассказывать Керри о том, что он, Герствуд, женат.
Все шло так гладко, что он не ожидал никаких перемен.
В скором времени ему удастся уговорить Керри, и тогда все разрешится к его полному удовольствию.
После того, как они вместе были в театре, Герствуд начал регулярно писать ей. Каждое утро он отправлял Керри по письму и просил ее ответить.
Герствуд не обладал литературным талантом, но жизненный опыт и любовь, возраставшая с каждым днем, придавали его посланиям некоторую выразительность.
Он мог спокойно заниматься этим у себя в кабинете.
Герствуд купил коробку красивой надушенной почтовой бумаги с монограммой и хранил ее в одном из ящиков письменного стола; друзья с удивлением посматривали на управляющего баром, обязанности которого требовали такой обширной переписки.
Пятеро буфетчиков, работавших за стойкой, стали с большим уважением относиться к человеку, которого долг службы вынуждал так часто прибегать к перу.
Герствуд и сам изумлялся непрерывному потоку своих писем.
По закону природы, который управляет всеми действиями человека, содержание его писем отражалось и на нем самом.
Найденные им прекрасные слова вызывали в нем соответствующие чувства.
И они крепли и росли в нем с каждым вновь найденным выражением.
Он оказался во власти тех сокровенных душевных движений, которые описывал словами.
И он считал, что Керри вполне достойна той любви, о которой он писал ей в своих письмах.
Керри и вправду была достойна любви, если молодость, изящество и красота в полном своем расцвете дают на это право.
Жизненный опыт еще не лишил ее той душевной свежести, которая так украшает человека.
Кроткий взгляд красивых глаз говорил о том, что она еще незнакома с чувством разочарования.
Она испытала душевную тревогу, тоску и сомнения, но это не оставило в ней глубокого следа, разве лишь более вдумчивым стал ее взгляд, более осторожной речь.
Губы Керри, говорила она или молчала, складывались порою так, что, казалось, она вот-вот расплачется, и это не от горя.
Просто когда она произносила некоторые звуки, рот ее принимал страдальческое выражение, и в этом было что-то трогательное.
В ее манерах не было ничего вызывающего.
Жизнь не научила ее властности, тому высокомерию красоты, в котором таится сила многих женщин.
Она жаждала заботы и внимания, но желание это не было настолько сильно, чтобы сделать ее требовательней.
Ей все еще недоставало самоуверенности, но она уже столкнулась с жизнью и потому была далеко не такой робкой, как раньше.
Керри жаждала удовольствий, положения в обществе и вместе с тем вряд ли отдавала себе отчет в том, что значит и то и другое.
В области чувств Керри, как и следовало ожидать, была натурой необычайно отзывчивой.
Многое из того, что ей приходилось видеть, вызывало в ней глубокую грусть и сострадание ко всем слабым и беспомощным.