Она болела душой при виде бледных, оборванных, отупевших от горя людей, которые с безнадежным видом брели мимо нее по улицам, или бедно одетых работниц, которые, тяжело дыша, проходили вечером мимо ее окон, спеша домой с фабрики где-нибудь на Западной стороне.
Она закусывала губы, грустно качала головой и погружалась в раздумье.
«Как мало получают они от жизни! — думала Керри.
— Как грустно быть бедным, оборванным!»
Вид отрепьев гнетуще действовал на нее.
«И притом им приходится так тяжело работать!» — мысленно добавляла она.
На улице Керри присматривалась к тому, как работают мужчины. Ирландцы с тяжелыми кирками, возчики угля, орудовавшие огромными лопатами, — все, кому приходилось заниматься тяжелым физическим трудом, волновали ее воображение.
Теперь, когда она жила праздно, тяжелый труд казался ей еще более страшным, чем в то время, когда она сама работала.
Ее воображение, затуманенное призрачными мечтами о возвышенной жизни, рисовало жизнь этих людей в мрачных красках.
Порою чье-то промелькнувшее в окне лицо напоминало ей о старике отце, вечно с ног до головы осыпанном мукой с жерновов.
Сапожник, колотивший изо всех сил молотком, лудильщики, которых она видела сквозь узенькое окошко расположенной в подвале мастерской, слесарь у верстака — без пиджака, с засученными рукавами, — все они будили в ней воспоминания о старой мельнице.
Она редко делилась с кем-либо своими мыслями, но почти всегда мысли ее были грустными.
Она искренне сочувствовала труженикам, ей легко было понять их, ведь она сама недавно была среди них.
Герствуд и не знал, какие тонкие, деликатные чувства наполняют душу молодой женщины, которую он полюбил.
Он сам не сознавал, что именно это и влекло его к ней.
Он никогда не пытался разобраться в причинах возникшей любви.
С него достаточно было и того, что во взгляде Керри сквозила нежность, в ее манерах — женственность, в мыслях — доброта и доверие к жизни.
Его влекло к прекрасной лилии, чья чистая восковая красота и аромат родились в таинственных водных глубинах, которые были недоступны Герствуду.
Его влекло к цветку, потому что тот был красив и свеж, потому что пробуждал лучшие чувства в его душе и скрашивал его утренние часы мечтами.
Физически Керри тоже развилась.
От ее неловкости остался чуть заметный след, то есть она стала столь же приятной глазу, как, скажем, чья-то совершенная грация.
Маленькие туфельки на высоких каблуках красиво сидели на ноге.
Керри уже отлично разбиралась во всяких кружевах и галстучках, так украшающих женскую внешность.
Она немного пополнела, и ее тело приобрело восхитительную округлость.
Однажды утром она получила письмо от Герствуда, который просил ее встретиться с ним в Джефферсон-парке, на Монро-стрит.
Он считал теперь неудобным приходить к ней, даже когда Друэ бывал дома.
На следующий день, ровно в час, Герствуд явился в маленький парк и выбрал деревянную скамью под зеленой листвой сирени, окаймлявшей одну из дорожек.
Было то время года, когда еще чувствуется свежесть и обаяние весны.
У маленького пруда неподалеку играли дети, пускавшие лодочки с белыми парусами.
В тени зеленой пагоды стоял застегнутый на все пуговицы блюститель порядка. Руки его были скрещены на груди, у пояса висела дубинка.
Старый садовник возился у лужайки, подстригая огромными ножницами какие-то кусты.
Высоко над головой сияло голубое небо, а в яркой гуще листвы прыгали и чирикали суетливые воробьи.
Герствуд вышел из дому с тем чувством досады, которое давно уже донимало его.
Какое-то время он послонялся в баре без дела, так как в этот день ему незачем было писать.
Зато в парк он пришел с той легкостью на сердце, которая так свойственна людям, умеющим оставлять неприятности позади.
Сидя в прохладной тени сиреневых кустов, он смотрел вокруг глазами влюбленного.
Он слышал, как на соседних улицах громыхали повозки, но этот гул большого города лишь смутно доносился до него, а дребезжание случайного колокольчика отдавалось музыкой в его ушах.
Герствуд смотрел на окружающее и предавался грезам, не имевшим никакого отношения к его нынешней жизни.
Он вспомнил свою молодость, когда он еще не был женат и не имел еще прочного места в жизни.
Вспомнил, как, бывало, встречался со знакомыми девушками, как беззаботно танцевал, провожал их домой, беседовал с ними через калитку.
Ему хотелось вернуть прошлое, — эти мечты вызывала приятная обстановка, в которой он чувствовал себя вновь свободным.
В два часа на дорожке показалась Керри, розовая и свежая.
Она совсем недавно купила новую шляпу с большими полями и лентой из красивого голубого шелка в белую крапинку.
Ее юбка была из хорошего синего сукна, блузка — белая, в тончайшую синюю полоску.
На ней были изящные коричневые туфельки.
В руках она держала перчатки.
Герствуд с восхищением смотрел на нее.
— Вы пришли, дорогая! — взволнованно сказал он и, встав ей навстречу, взял ее за руки.
— Ну, конечно! — с улыбкой ответила она. — Вы что же, думали, что я не приду?
— Я не был уверен, — ответил Герствуд.