— Я очень рад за нее!
А она когда-нибудь выступала на сцене?
— Никогда в жизни!
— В конце концов это не такой уж серьезный спектакль, — заметил Герствуд.
— Ну, Керри справится! — заявил Друэ, протестуя против всякого умаления ее способностей.
— Она очень быстро входит в роль.
— Скажите пожалуйста! — счел нужным вставить Герствуд.
— Да, сэр! Она буквально изумила меня вчера своей игрой.
Честное слово!
— Надо будет устроить ей маленькое подношение, — сказал Герствуд.
— Я позабочусь о цветах.
Друэ ответил благодарной улыбкой.
— А после спектакля поедем куда-нибудь вместе и уютно поужинаем.
— Я думаю, что Керри сыграет хорошо, — ради собственного успокоения снова сказал Друэ.
— Надо будет посмотреть на нее, — промолвил Герствуд.
— Я тоже думаю, что она сыграет хорошо. Она должна.
Мы заставим ее! Последние слова управляющий баром произнес со своей обычной улыбкой, благодушной и лукавой.
Керри в это время была на первой репетиции.
Здесь распоряжался мистер Квинсел, которому помогал некий мистер Миллис, молодой человек со сценическим стажем, чего, к сожалению, никто толком не оценил.
Тем не менее он был очень деловит и очень высоко ставил свою опытность, доходя почти до грубости и совершенно забывая, что имеет дело с добровольными любителями, а не с платными подчиненными.
— Да послушайте же, мисс Маденда! — крикнул он, обращаясь к Керри, когда та вдруг остановилась, не зная, куда двинуться. — Что вы застряли на месте?
Придайте своему лицу подобающее выражение!
Помните, что вы сильно встревожены появлением чужого человека.
Вот как вы должны ходить! И мистер Миллис, ссутулясь, побрел по сцене.
Это не особенно понравилось Керри, но новизна положения, готовность исполнить что угодно, лишь бы не провалиться, присутствие на спектакле чужих, не менее взволнованных людей — все это вызывало в ней сильную робость.
Она прошлась по сцене, как требовал ее наставник, чувствуя в душе, что это совсем не то.
— Теперь вы, миссис Морган, — обратился режиссер к молодой даме, которой предстояло играть роль Пэрл, — садитесь вот сюда!
А вы, мистер Бамбергер, становитесь сюда, вот так!
Ну, теперь говорите!
— «Объяснитесь!» — чуть слышным шепотом произнес мистер Бамбергер.
Он играл роль Рэя, поклонника Лауры, светского человека, который, узнав, что она сирота и бесприданница, колеблется, не решаясь жениться на ней.
— Нет, тут что-то не так, — заметил режиссер. — Как там сказано у вас в роли?
— «Объяснитесь!» — тем же голосом повторил мистер Бамбергер, не отрывая глаз от бумажки с ролью.
— Да, но здесь сказано также, что вы ошеломлены! — загорячился режиссер.
— Повторите еще раз и постарайтесь изобразить на лице изумление.
— «Объяснитесь!» — оглушительно рявкнул мистер Бамбергер.
— Нет, нет, так никуда не годится!
Вот послушайте, скажите так: «Объяснитесь!»
— «Объяснитесь!» — повторил мистер Бамбергер с несколько иным выражением.
— Вот так, пожалуй, лучше, — сказал режиссер.
— Теперь дальше!
— «Однажды вечером, — начала миссис Морган свою реплику, — отец с матерью направлялись в оперу.
Когда они переходили Бродвей, их, по обыкновению, окружила толпа детей, просивших милостыню…»
— Стойте! — крикнул режиссер и, вытянув вперед руку, кинулся к миссис Морган.
— Больше чувства, больше чувства! — заявил он.
Миссис Морган взглянула на него так, точно ожидала, что он сейчас ее ударит.
Ее глаза вспыхнули негодованием.
— Вы должны помнить, миссис Морган, — пояснил режиссер, игнорируя яростный блеск ее глаз, но все же несколько сбавляя тон, — вы должны помнить, что передаете трогательную повесть.
Ваш рассказ связан для вас с горькими воспоминаниями.
Тут нужно чувство, сдержанное напряжение, вот так: «…их, по обыкновению, окружила толпа детей, просивших милостыню».