— Зачем же в таком случае понадобился тебе сезонный билет? — спросил Герствуд.
— Уф! — вырвалось у миссис Герствуд, постаравшейся вложить в этот звук все свое возмущение.
— Я вовсе не желаю вступать с тобой в пререкания! С этими словами она поднялась с места, намереваясь выйти из-за стола.
— Послушай, что это с тобой происходит в последнее время? — произнес Герствуд, тоже вставая, и тон его был так решителен, что жена невольно остановилась.
— Неужели с тобой разговаривать нельзя?
— Разговаривать со мной можно, — ответила миссис Герствуд, напирая на первое слово.
— Я бы этого не сказал!
А теперь, если ты хочешь знать, когда я могу уехать с вами, изволь: не раньше чем через месяц.
Впрочем, может быть, и позже.
— Тогда мы поедем без тебя.
— Вот как? — насмешливо произнес Герствуд.
— Да, поедем!
Управляющий баром был изумлен решительным тоном жены, но вместе с тем это еще больше обозлило его.
— Ну, это мы еще посмотрим! — воскликнул он.
— Я нахожу, что в последнее время ты что-то слишком уж стала командовать!
Ты, кажется, собираешься решать все дела за меня.
Но этого не будет.
Я не позволю тебе командовать там, где дело касается только меня лично.
Хочешь — поезжай, но меня такими разговорами спешить не заставишь!
Герствуд был разъярен.
Его темные глаза сверкали. Он скомкал газету и швырнул ее на стол.
Миссис Герствуд не добавила больше ни слова.
При последних словах мужа она повернулась и вышла из комнаты.
А он постоял в нерешительности еще несколько секунд, потом снова сел, отхлебнул кофе, затем встал и отправился на первый этаж за шляпой и перчатками.
Миссис Герствуд вовсе не предвидела подобной сцены.
Правда, она вышла к завтраку несколько не в духе; к тому же все мысли ее были заняты обдумыванием одного плана.
Джессика обратила ее внимание на то, что бега далеко не оправдали их ожиданий.
Они не давали в этом году особых возможностей в смысле выгодных знакомств.
Красивая девушка вскоре убедилась, что бывать каждый день на бегах чрезвычайно скучно, а в этом году, как назло, публика рано стала разъезжаться на курорты и в Европу.
Несколько молодых людей, интересовавших Джессику, уехали в Вокишу.
Она тоже стала подумывать о поездке на этот курорт, и мать соглашалась с ней.
Миссис Герствуд решила обсудить вопрос о Вокише с мужем.
Садясь за стол, она обдумывала план, предложенный дочерью, но почувствовала, что атмосфера для такого разговора мало благоприятна.
Миссис Герствуд и сама не знала, из-за чего началась ссора.
Все же она решила, что ее муж — зверь и тиран и что подобную выходку ни в коем случае нельзя оставить безнаказанной.
Он должен обращаться с ней, как с леди, не то она ему покажет.
Герствуд тоже находился под тягостным впечатлением ссоры, пока не пришел в бар; оттуда он направился на свидание с Керри, и тут им овладели совсем другие чувства: любовь, страсть, протест.
Мысли, словно на крыльях, опережали одна другую.
Он не мог дождаться минуты, когда, наконец, увидит Керри.
Что ему ночь, что день, если нет ее?
Керри должна и будет принадлежать ему.
А Керри, с тех пор как рассталась накануне со своим возлюбленным, жила в мире чувств и мечтаний.
Она прислушивалась к пылким разглагольствованиям Друэ, пока он говорил о ней, но была весьма невнимательна к тому, что он говорил о себе.
Насколько это было возможно, она старалась держать его на расстоянии, а мысли ее полны были пережитым успехом.
Страсть Герствуда казалась ей чудесным дополнением к тому, чего она сумела достичь, и ей хотелось поскорее узнать, что он скажет ей при свидании.
Она жалела его той особой жалостью, которая находит нечто лестное для себя в страдании другого.
Керри впервые смутно ощутила едва уловимую перемену, которая происходит с человеком, попадающим из рядов просителей в ряды дарующих блага.
В общем, она была очень счастлива.
На следующий день, когда выяснилось, что газеты ни словом не обмолвились о спектакле, вчерашний успех, потонув в потоке повседневных мелочей, утратил значительную долю своего блеска.
Даже Друэ говорил теперь не столько о ней, сколько для нее.