? Им придется изловчиться, чтобы пройти мимо меня! — сказала Диксон, возмущенная даже самой мыслью о подобной попытке.
? И ему не нужно будет выходить, разве что в сумерки он выйдет подышать воздухом, бедняга!
? Бедняга! — повторила миссис Хейл.
— Я почти жалею, что ты написала.
Будет уже слишком поздно остановить его, если ты снова напишешь, Маргарет?
? Боюсь, что так, мама, — ответила Маргарет, вспоминая, с какой настойчивостью миссис Хейл умоляла его приехать, если он желает застать ее живой.
? Мне всегда не нравилось что-то делать в такой спешке, — сказала миссис Хейл.
Маргарет молчала.
? Успокойтесь, мэм, — сказала Диксон с напускной веселостью. — Вы знаете, что больше всего вам хочется увидеть мастера Фредерика.
И я рада, что мисс Маргарет написала ему немедленно, без колебаний.
Я даже хотела сделать это сама.
И мы хорошо спрячем его, будьте уверены.
В доме только Марта не сделала бы ничего, чтобы спасти его, и я думаю, что в это самое время можно отправить ее повидать мать.
Она как-то говорила мне, раз или два, что ей бы хотелось уехать, потому что у ее матери был удар, когда она приехала сюда, — только ей не нравилось просить.
Но я прослежу, чтобы она уехала, как только мы узнаем, когда он приедет. Господь благослови его!
Поэтому спокойно пейте чай, мэм, и положитесь на меня.
Миссис Хейл доверяла Диксон больше, чем Маргарет.
Слова старой няни на время успокоили ее.
Маргарет молча разлила чай, пытаясь придумать, что сказать. Но у нее возник ответ, похожий на ответ Даниеля О’Рурка, когда человек с Луны попросил его убраться со своего серпа.
«Чем больше вы просите нас, тем дольше мы не пошевелимся».
Чем больше она старалась думать о чем-то еще, кроме опасности, которой подвергнется Фредерик, тем больше ее воображение цеплялось за эту мысль.
Ее мать болтала с Диксон и, казалось, совершенно позабыла о том, что Фредерика могут схватить и казнить, что из-за ее желания и из-за поступка Маргарет он подвергается опасности.
Ее мать была из тех людей, которые отбрасывают дурные мысли прочь, как ракета выбрасывает искры. Но, воспламеняясь от горючего, искры долго тлеют и, в конце концов все вокруг сгорает в ужасающем пламени.
Маргарет была рада, что, исполнив свои дочерние обязанности, может теперь спуститься в кабинет.
Ей было интересно, как поладили друг с другом ее отец и Хиггинс.
С самого начала порядочный, добродушный и простодушный, старомодный джентльмен своими утонченными и любезными манерами бессознательно пробудил в собеседнике всю его скрытую учтивость.
Мистер Хейл одинаково относился ко всем своим ближним: ему не приходило в голову, что разница в сословиях должна как-то проявляться в разговоре.
Он поставил стул для стоящего Николаса, который сел только по просьбе мистера Хейла. Он называл его неизменно
«Мистер Хиггинс», вместо короткого
«Николас» или
«Хиггинс», к которым был привычен «пьяный, неверующий ткач».
Но Николас не был ни обычным пьяницей, ни законченным атеистом.
Он пил, чтобы запить заботы, как он сам выразился, и был неверующим до сих пор, потому что не нашел еще той формы веры, которую он мог бы принять всем сердцем и душой.
Маргарет была немного удивлена и очень довольна, когда обнаружила, что отец и Хиггинс заняты серьезным разговором, хоть они частенько не совпадали во мнениях. Каждый обращался к собеседнику с кроткой вежливостью.
Николас в роли гостя — чистый, опрятный и тихий — был для нее новым человеком, ведь прежде она видела его только полновластным хозяином в его собственном доме.
Он «пригладил» волосы свежей водой, перевязал шейный платок и позаимствовал огарок свечи, чтобы отполировать ботинки. И вот он сидел, убеждая в чем-то ее отца ровным и тихим голосом с сильным даркширским акцентом.
Мистер Хейл с интересом прислушивался к тому, что говорит его собеседник.
Он оглянулся, когда она вошла, улыбнулся и тихо предложил ей свой стул, а затем сел снова, по возможности быстро, низко поклонившись своему гостю, как бы извиняясь за заминку.
Хиггинс кивнул ей в знак приветствия, а она бесшумно разложила свое рукоделие на столе и приготовилась слушать.
? Как я говорил, сэр, я полагаю, вы не слишком верите в себя, если живете здесь… если вы приехали сюда.
Я прошу у вас прощения, если неверно выразился. Но для меня сейчас вера — это размышление над высказываниями, правилами и обещаниями, сделанными людьми, которых вы никогда не видели, о фактах и жизни, о которых ни вы и никто другой ничего достоверно не знаете.
Вот вы говорите, что это и есть истины, истинные высказывания и истинная жизнь.
Я просто спрашиваю: где доказательства?
Повсюду есть более мудрые и более образованные, чем я, люди, у которых есть время думать над такими вещами, пока я трачу свое время на то, чтобы заработать на хлеб.
Ну, я понимаю этих людей.
Их жизни открыты для меня.
Они — реальные люди.
Они не верят в Библию… не они.
Они могут говорить, что верят, ради формы. Но, Господи, сэр, вы думаете, что, проснувшись утром, они восклицают:
«Что мне сделать, чтобы заслужить вечную жизнь?» или