Она гордилась тем, что прислуживает Фредерику.
Но он, когда увидел ее, неожиданно встал и забрал у нее ее ношу.
Брат и сестра вместе накрывали на стол, мало говоря, но соприкасаясь руками. Их взгляды разговаривали на привычном языке родства и симпатии.
Огонь в камине погас, и Маргарет сама решила разжечь его — вечерами становилось прохладно — стараясь не шуметь, чтобы не разбудить миссис Хейл.
? Диксон говорит, что умение разжигать огонь — это талант, мастерство не купить.
? «Poeta nascitur, non fit», — пробормотал мистер Хейл. И Маргарет была рада услышать цитату еще раз, как бы тихо она ни прозвучала.
? Старая, добрая Диксон!
Как мы расцелуемся с ней! — сказал Фредерик.
— Она обычно целовала меня, а потом смотрела мне в лицо, чтобы увериться, тот ли я человек, а затем снова начинала целовать!
Но, Маргарет, ты как сапожник!
Я никогда не видел такой неловкой, бесполезной пары рук.
Беги и вымой их, чтобы приготовить для меня хлеб с маслом, и оставь камин.
Я справлюсь.
Разжигание камина — одна из моих врожденных способностей.
Маргарет вышла и вернулась, не в силах усидеть на месте.
Чем больше требовалось Фредерику, тем приятнее ей было выполнять его желания, и он интуитивно понимал это.
Это была радость, овладевшая домом скорби, и от этого она ощущалась намного острее, потому что в глубине своих сердец они знали, какое непоправимое горе ожидает их.
Посреди разговора они услышали шаги Диксон на лестнице.
Мистер Хейл вскочил со своего большого кресла, в котором он сидел, расслабившись, мечтательно глядя на своих детей, как будто они разыгрывали какую-то счастливую пьесу, которую было приятно смотреть, но которая была далека от реальности, и в которой у него не было роли.
Он встал и уставился на дверь, выказывая такое странное, внезапное желание спрятать Фредерика от глаз постороннего человека, даже если это была преданная Диксон, что сердце Маргарет затрепетало — она вспомнила о новых страхах, появившихся в их жизни.
Она схватила Фредерика за руку и крепко сжала ее, нахмурившись от мрачной мысли и стиснув зубы.
И все же они знали, что это была всего лишь размеренная поступь Диксон.
Они услышали ее шаги в коридоре, ведущем на кухню.
Маргарет встала.
? Я пойду и скажу ей.
И посмотрю, как там мама.
Миссис Хейл проснулась.
Сначала она бредила, но, выпив чаю, она почувствовала себя лучше, хотя и не была расположена говорить.
Было бы лучше не говорить ей на ночь, что приехал ее сын.
Ожидаемый визит доктора Дональдсона добавит еще немало волнения в этот вечер. И он, возможно, скажет им, как подготовить ее к встрече с Фредериком.
Он — здесь, в доме, и его могли позвать в любой момент.
Маргарет не могла сидеть спокойно.
Для нее было облегчением помогать Диксон во всех хлопотах для «мастера Фредерика».
Казалось, что она больше никогда не устанет.
Каждый мимолетный взгляд в комнату, где он сидел с отцом, беседуя, — она не знала о чем и не интересовалась — придавал ей силы.
У нее еще будет время поговорить с ним и послушать его; она была уверена в этом и не спешила тратить драгоценные мгновения.
Ей нравилось смотреть на брата.
У него были утонченные черты лица, утратившие изнеженность из-за смуглого цвета кожи и напряженного выражения.
Его взгляд был, как правило, веселым, но временами глаза и очертания рта так внезапно менялись, что у Маргарет появлялась мысль о каком-то подавляемом чувстве, что почти пугало ее.
Но этот взгляд появился только на мгновение, и в нем не было ни упрямства, ни мстительности. Это было скорее то мгновенное выражение свирепости, свойственное лицам всех выходцев из нецивилизованных и южных стран — свирепости, которая усиливает очарование сменяющей ее детской мягкости.
Маргарет, возможно, боялась жестокости и импульсивного характера брата, но ничто не могло ее заставить не доверять или, по крайней мере, испытывать отвращение к нему.
Напротив, их взаимоотношения имели для нее особое очарование с самого начала.
Она узнала позже, как дорого ей придется заплатить за чувство абсолютного доверия, которое она испытывала в присутствии Фредерика.
Он понимал своего отца и мать — их характеры и слабости — и вел себя с беспечной легкостью, которая была самой нежной заботой, не причиняющей боли и не ранящей их чувств.
Он, казалось, интуитивно знает, когда естественная живость в его поведении и разговоре не будет раздражать отца или может облегчить боль матери.
Всякий раз это делалось невзначай, его терпеливая преданность и бдительность превратились в игру и сделали из него восхитительную сиделку.
Маргарет была тронута почти до слез упоминаниями о том, какие проделки он совершал в детстве в приходе Нью Форрест. Он никогда не забывал ни ее, ни Хелстон за все время скитаний в дальних странах среди чужих людей.
Она могла говорить с ним о прошлом, не боясь утомить его.
Она боялась Фредерика до его приезда, хотя с нетерпением ожидала его. Маргарет понимала, что семь или восемь лет, которые прошли с их последней встречи, сильно изменили ее саму, и, забывая, как много осталось в ней от былой Маргарет, она убедила себя, что если ее вкусы и чувства так переменились, несмотря на домашнюю жизнь, то его трудная профессия, с которой она была недостаточно знакома, должна была превратить высокого подростка в форме гардемарина, которого она помнила и на которого смотрела с таким благоговейным трепетом, в другого Фредерика.
Но в разлуке они стали ближе друг другу по возрасту, так же, как и во многом другом.