Ей больше не хотелось ничего слышать. Она одинаково боялась того, что услышала, и того, что могла услышать.
Ей хотелось, чтобы этот человек ушел.
Она заставила себя заговорить.
? Спасибо, что вы зашли.
Уже очень поздно.
Осмелюсь сказать, уже половина одиннадцатого.
О! вот записка! ? продолжила она, внезапно поняв, почему он вытянул руку.
Инспектор уже убирал записку, когда Маргарет сказала: ? Мне кажется, это очень неразборчивый почерк.
Я не могу прочитать его, вы не прочтете мне?
Он прочел для нее записку.
? Спасибо.
Вы сказали мистеру Торнтону, что меня там не было?
? Конечно, мэм.
Мне жаль, что я действовал согласно сведениям, которые, в конце концов, оказались ошибочными.
Сначала молодой человек был так уверен, а теперь он во всем сомневается и надеется, что его ошибка не причинила вам беспокойства, и вы не перестанете бывать в их магазине.
Доброй ночи, мэм.
? Доброй ночи, ? Маргарет позвонила в колокольчик и попросила Диксон проводить инспектора.
Когда Диксон вернулась, Маргарет быстро прошла по коридору мимо нее.
? Все в порядке! ? сказала она, не глядя на Диксон, и чтобы служанка не задала ей дальнейших вопросов, быстро поднялась наверх, вошла в свою комнату и заперла дверь.
Маргарет бросилась на кровать, не раздеваясь.
Она была слишком взволнована, чтобы думать.
Прошло более получаса прежде, чем неудобная поза и холод пробудили ее от оцепенения.
Она начала вспоминать, сопоставлять, размышлять.
Теперь ужасная тревога за Фредерика рассеялась, и напряжение ушло.
Она стала вспоминать каждое слово инспектора, относящееся к мистеру Торнтону.
Когда они встретились?
Что сказал инспектор?
Что сделал мистер Торнтон?
Какие точно слова были в записке?
И до тех пор, пока она не вспомнила, пусть вставляя или пропуская слова, те самые выражения, которые он использовал в записке, ее мозг отказывался думать дальше.
Но следующая ее мысль была достаточно ясной, ? мистер Торнтон видел ее у Аутвуда в тот злополучный вечер четверга и знал, что она отрицает, что была там.
В его глазах она стала лгуньей.
Она и сама считала себя лгуньей.
Но у нее не было и мысли о раскаянии перед Богом. Она не видела перед собой ничего, кроме хаоса и ночи.
Она не думала о себе, не думала об оправданиях.
Она была на станции, потому что провожала на поезд своего брата, и в этом не было ничего дурного, но мистеру Торнтону, вероятно, все представлялось в ином свете, и он имел право судить ее.
? О, Фредерик!
Фредерик! ? вскрикнула она, ? я бы всем пожертвовала ради тебя!
Даже во сне ее мысли опять крутились вокруг того, что причиняло ей безмерную боль.
Когда она проснулась, новая мысль пришла к ней вместе с утренним светом.
Мистер Торнтон знал о ее лжи перед тем, как пошел к коронеру. Это навело ее на мысль, что он, возможно, вынужден был так поступить, чтобы избавить ее от повторения лжи.
Но она отбросила эту мысль в сторону, как раздосадованный ребенок.
Если бы все было именно так, она бы не испытывала к нему благодарности, это бы только показало ей, что он считает ее опозоренной и не хочет делать ее позор публичным.
Она бы прошла через все испытания ? она бы дала ложные показания, чтобы спасти Фредерика, охотнее ? намного охотнее ? лишь бы мистер Торнтон не узнал о случившемся, не вмешался и не спас ее.
Какой злой рок заставил его встретиться с инспектором?
Почему он оказался тем самым мировым судьей, которого послали взять показания у Леонардса?
Что сказал Леонардс?
Она понятия не имела, как много было известно мистеру Торнтону. Что если он знал историю Фредерика от их общего друга мистера Белла?
Если так, он, возможно, попытался спасти сына, который пошел против закона, чтобы проститься с матерью на смертном одре.
Тогда она могла испытывать к нему благодарность, но пока ? нет. Ей невыносимо было думать, что его вмешательство было вызвано презрением к ней.