Поэтому, я должен рисковать деньгами моих кредиторов.
? Но если все удастся, они ничего не узнают.
Спекуляция — это так рискованно?
Конечно, нет, или ты просто никогда не задумывался об этом.
Если бы она удалась…
? Я был бы богатым человеком, но совесть моя не была бы спокойна.
? Что ж!
Ты никому не причинишь вреда.
? Нет, но мне придется рискнуть разорением многих людей ради собственного ничтожного обогащения.
Мама, я принял решение!
Ты не будешь сильно сожалеть, покидая этот дом, правда, дорогая мама?
? Нет! Но если ты изменишься, это разобьет мне сердце.
Что тут можно поделать?
? Оставаться тем же Джоном Торнтоном в любых обстоятельствах. Пытаться поступать правильно и совершать грубые ошибки, а затем стараться быть храбрым, чтобы все заново исправить.
Но это трудно, мама.
Я так много работал и планировал.
Я слишком поздно нашел новые возможности в моей ситуации, а теперь все кончено.
Я слишком стар, чтобы начать все заново, как прежде.
Это тяжело, мама.
Он отвернулся от нее и закрыл лицо руками.
? Я не могу думать, — сказала она с мрачной безучастностью в голосе, — о том, что произойдет.
Вот мой мальчик — хороший сын, справедливый человек с нежным сердцем — и он терпит неудачу во всем, к чему стремится: он полюбил женщину, а ее мало заботит его чувство, словно он самый обычный человек; он трудится, а его труд не приносит успеха.
Другие процветают и обогащаются, и их жалкие имена не задевает тень стыда.
? Стыд никогда не касался меня, — тихо ответил он, но она продолжила:
? Порой я удивлялась, куда девалась справедливость, а теперь я даже не верю, что она есть в этом мире, теперь и ты это узнал. Ты, мой родной Джон Торнтон, хотя мы с тобой можем стать нищими… мой дорогой сын!
Она обняла его и поцеловала сквозь слезы.
? Мама! — сказал он, нежно обнимая ее, — кто определил мою судьбу?
Она покачала головой.
С этих пор она не станет обращаться к религии.
? Мама, — продолжил он, поняв, что она не ответит, — я тоже был непокорным, но я стараюсь больше таким не быть.
Помоги мне, как ты помогала, когда я был ребенком.
Тогда ты говорила много хороших слов… когда мой отец умер, и мы жили без удобств, которых теперь мы будем лишены навсегда. Тогда ты произносила смелые, благородные, искренние слова, мама, которые я никогда не забывал, хотя, возможно, они были обманом.
Поговори опять со мной, как прежде, мама.
Не позволяй нам думать, что мир слишком ожесточил наши сердца.
Если бы ты снова повторила те хорошие слова, я бы с детской наивностью вновь доверился Богу.
Я бы произнес их сам для себя, но из твоих уст они звучат иначе, если вспомнить все заботы и испытания, которые тебе пришлось вынести.
? Я вынесла много испытаний, — ответила миссис Торнтон, рыдая, — но ни одно из них не было таким жестоким.
Видеть, как тебя лишили места, которое принадлежит тебе по праву!
Я могла бы сказать эти слова себе, но не тебе, Джон.
Не тебе!
Бог посчитал нужным быть очень жестоким к тебе, очень жестоким.
Миссис Торнтон сотрясалась от судорожных рыданий.
В конце концов, воцарившаяся тишина поразила ее, и она затихла, прислушиваясь.
Ни звука.
Она огляделась.
Ее сын сидел за столом, сложив руки на столе и низко склонив голову.
? О, Джон! — воскликнула миссис Торнтон и приподняла его голову.
На его лице застыло такое холодное, бледное уныние, что на мгновение ей показалось, что это выражение — предвестник смерти. Но как только жесткие черты его лица разгладились, лицо приобрело естественный цвет и она увидела, что он снова пришел в себя, все мирские огорчения превратились в ничто перед осознанием великого благословения, что он просто находится рядом с ней.
Она возблагодарила Бога за это и только за это с таким рвением, которое рассеяло все мятежные чувства из ее души.
Ему не хотелось говорить. Но он подошел к окну и распахнул ставни, впустив красноватый свет заката в комнату.