Нотариус задумался на минуту, а затем снова начал пить, сделав выразительный жест, которым он, казалось, признавал, что не в его власти причислить к своей клиентуре Валенсию, Балансу, Константинополь, Махмуда, императора Валента и род Валантинуа.
— В разрушении муравейников, именуемых Вавилоном, Тиром, Карфагеном или Венецией, раздавленных ногою прохожего великана, не следует ли видеть предостережение, сделанное человечеству некоей насмешливой силой? — сказал Клод Виньон, этот раб, купленный для того, чтобы изображать собою Боссюэ , по десять су за строчку.
— Моисей, Сулла, Людовик Четырнадцатый, Ришелье, Робеспьер и Наполеон, быть может, все они — один и тот же человек, вновь и вновь появляющийся среди различных цивилизаций, как комета на небе, — отозвался некий балланшист .
— К чему испытывать провидение? — заметил поставщик баллад Каналис.
— Ну уж, провидение! — прервав его, воскликнул знаток. — Нет ничего на свете более растяжимого.
— Но Людовик Четырнадцатый погубил больше народу при рытье водопроводов для госпожи де Ментенон, чем Конвент ради справедливого распределения податей, ради установления единства законов, ради национализации и равного дележа наследства, — разглагольствовал Массоль, молодой человек, ставший республиканцем только потому, что перед его фамилией недоставало односложной частицы.
— Кровь для вас дешевле вина, — возразил ему Моро, крупный помещик с берегов Уазы. — Ну, а на этот-то раз вы оставите людям головы на плечах?
— Зачем?
Разве основы социального порядка не стоят нескольких жертв?
— Бисиу!
Ты слышишь?
Сей господин республиканец полагает, что голова вот того помещика сойдет за жертву! — сказал молодой человек своему соседу.
— Люди и события — ничто, — невзирая на икоту, продолжал развивать свою теорию республиканец, — только в политике и в философии есть идеи и принципы.
— Какой ужас!
И вам не жалко будет убивать ваших друзей ради одного какого-то «де»?..
— Э, человек, способный на угрызения совести, и есть настоящий преступник, ибо у него есть некоторое представление о добродетели, тогда как Петр Великий или герцог Альба — это системы, а корсар Монбар — это организация.
— А не может ли общество обойтись без ваших «систем» и ваших «организаций»? — спросил Каналис.
— О, разумеется! — воскликнул республиканец.
— Меня тошнит от вашей дурацкой Республики!
Нельзя спокойно разрезать каплуна, чтобы не найти в нем аграрного закона.
— Убеждения у тебя превосходные, милый мой Брут, набитый трюфелями!
Но ты напоминаешь моего лакея: этот дурак так жестоко одержим манией опрятности, что, позволь я ему чистить мое платье на свой лад, мне пришлось бы ходить голышом.
— Все вы скоты! Вам угодно чистить нацию зубочисткой, — заметил преданный Республике господин.
— По-вашему, правосудие опаснее воров.
— Хе, хе! — отозвался адвокат Дерош.
— Как они скучны со своей политикой! — сказал нотариус Кардо.
— Закройте дверь. Нет того знания и такой добродетели, которые стоили бы хоть одной капли крови.
Попробуй мы всерьез подсчитать ресурсы истины — и она, пожалуй, окажется банкротом.
— Конечно, худой мир лучше доброй ссоры и обходится куда дешевле.
Поэтому все речи, произнесенные с трибуны за сорок лет, я отдал бы за одну форель, за сказку Перро или за набросок Шарле.
— Вы совершенно правы!..
Передайте-ка мне спаржу… Ибо в конце концов свобода рождает анархию, анархия приводит к деспотизму, а деспотизм возвращает к свободе.
Миллионы существ погибли, так и не добившись торжества ни одной из этих систем.
Разве это не порочный круг, в котором вечно будет вращаться нравственный мир?
Когда человек думает, что он что-либо усовершенствовал, на самом деле он сделал только перестановку.
— Ого! — вскричал водевилист Кюрси. — В таком случае, господа, я поднимаю бокал за Карла Десятого, отца свободы!
— А разве неверно? — сказал Эмиль.
— Когда в законах — деспотизм, в нравах — свобода, и наоборот.
— Итак, выпьем за глупость власти, которая дает нам столько власти над глупцами! — предложил банкир.
— Э, милый мой. Наполеон по крайней мере оставил нам славу! — вскричал морской офицер, никогда не плававший дальше Бреста.
— Ах, слава — товар невыгодный. Стоит дорого, сохраняется плохо.
Не проявляется ли в ней эгоизм великих людей, так же как в счастье — эгоизм глупцов?
— Должно быть, вы очень счастливы…
— Кто первый огородил свои владения, тот, вероятно, был слабым человеком, ибо от общества прибыль только людям хилым.
Дикарь и мыслитель, находящиеся на разных концах духовного мира, равно страшатся собственности.
— Мило! — вскричал Кардо. — Не будь собственности, как могли бы мы составлять нотариальные акты!
— Вот горошек, божественно вкусный!
— А на следующий день священника нашли мертвым…
— Кто говорит о смерти?..
Не шутите с нею! У меня дядюшка…