В знак благодарности я поклонился матери и дочери, затем, боясь расчувствоваться, поспешил уйти.
Оставшись один на один с самим собою, я углубился в свое горе.
Роковое мое воображение рисовало мне множество беспочвенных проектов и диктовало неосуществимые решения.
Когда человек влачит жизнь среди обломков прежнего своего благополучия, он находит хоть какую-нибудь опору, но у меня не было решительно ничего.
Ах, милый мой, мы слишком легко во всем обвиняем бедность!
Будем снисходительны к результатам активнейшего из всех социальных растворителей.
Где царит бедность, там не существует больше ни стыда, ни преступлений, ни добродетелей, ни ума.
Без мыслей, без сил, я был в таком же состоянии, как та девушка, что упала на колени перед тигром.
Человек без страстей и без денег еще располагает собою, но влюбленный бедняк уже не принадлежит себе и убить себя не может.
Любовь внушает нам благоговейное чувство к самим себе, мы чтим в нас другую жизнь; любовь становится ужаснейшим из несчастий — несчастьем, не лишенным надежды, и надежда эта заставляет нас терпеть пытку.
Я заснул с мыслью пойти на следующий день к Растиньяку и рассказать ему о странном решении Феодоры.
— Aгa! Aгa! — вскричал Растиньяк, когда я в девять часов утра входил к нему.
— Знаю, отчего ты пришел: верно, Феодора дала тебе отставку.
Добрые души, завидовавшие твоему влиянию на графиню, уже объявили о вашей свадьбе.
Бог знает, какие безумные поступки приписывали тебе твои соперники и как они тебя чернили!
— Все ясно! — воскликнул я.
Я вспомнил все свои дерзости и нашел, что графиня держала себя превосходно.
Сам себе я казался подлецом, который еще недостаточно поплатился, а в ее снисходительности я усматривал лишь терпеливое милосердие любви.
— Не будем спешить с выводами, — сказал здравомыслящий гасконец.
— У Феодоры дар проницательности, свойственный женщинам глубоко эгоистичным; она, может быть, составила о тебе суждение еще тогда, когда ты видел в ней только ее богатство и роскошь; как ты ни был изворотлив, она все прочла у тебя в душе.
Она сама такая скрытница, но беспощадна к малейшей скрытности в других.
Пожалуй, — добавил он, — я толкнул тебя на дурной путь.
При всей тонкости своего ума и обхождения она мне представляется существом властным, как все женщины, которые знают только рассудочные наслаждения.
Для нее все блаженство состоит в житейском благополучии, в светских развлечениях; чувство для нее — только одна из ее ролей; она сделала бы тебя несчастным и превратила в своего главного лакея…
Растиньяк говорил глухому.
Я прервал его и с наигранной веселостью обрисовал свое материальное положение.
— Вчера вечером злая судьба похитила у меня все деньги, которыми я мог располагать, — сказал Растиньяк.
— Не будь этой пошлой неудачи, я охотно предложил бы тебе свой кошелек.
Поедем-ка завтракать в кабачок, — может быть, за устрицами что-нибудь и придумаем.
Он оделся, приказал заложить тильбюри; затем, как два миллионера, с наглостью тех нахальных спекулянтов, которые живут воображаемыми капиталами, мы прибыли в «Парижскую кофейню».
Этот чертов гасконец подавлял меня своей развязностью и непоколебимой самоуверенностью.
За кофе, после весьма изысканного и обдуманного завтрака, раскланявшись уже с целой толпой молодых людей, обращавших на себя внимание приятной своей наружностью и элегантностью костюма, Растиньяк при виде одного из таких денди сказал:
— Ну, твои дела идут на лад. Этому джентльмену с отличным галстуком, выбиравшему для себя столик, он сделал знак, что хочет с ним поговорить.
— Сей молодчик получил орден за то, что выпустил в свет сочинения, в которых он ничего не смыслит, — шепнул мне Растиньяк. — Он химик, историк, романист, публицист; он получает четверть, треть и даже половину гонорара за множество пьес, и при всем том он круглый невежда.
Это не человек, а имя, примелькавшаяся публике этикетка.
Поэтому он остерегается входить в те конторские комнаты, на дверях которых висит надпись:
«Здесь можно писать самому».
Он так хитер, что одурачит целый конгресс.
Короче говоря, это нравственный метис: он не вполне честен и не совершенный негодяй.
Но тсс! Он уже дрался на дуэли, а свету больше ничего не нужно, и о нем говорят: «Это человек почтенный… «
— Ну-с, мой дорогой, мой почтенный друг, как изволите себя чувствовать, ваше высокомыслие? — спросил Растиньяк, как только незнакомец сел за соседний столик.
— Так себе, ни хорошо, ни плохо… Завален работой.
У меня в руках все материалы, необходимые для составления весьма любопытных исторических мемуаров, а я не знаю, под каким соусом их подать.
Это меня мучит. Нужно спешить, — мемуары того и гляди выйдут из моды.
— Мемуары современные или старинные? О придворной жизни или еще о чем-нибудь?
— О деле с ожерельем.
— Ну, не чудо ли это? — со смехом сказал Растиньяк спекулянту, указывая на меня.
— Господин де Валентен — мой друг, рекомендую вам его как будущую литературную знаменитость.
Когда-то его тетка, маркиза, была в большой силе при дворе, а он сам вот уже два года работает над историей революции в роялистском духе.
— И, наклонясь к уху этого своеобразного негоцианта, он прибавил: