— Чтобы их писать, нужен особый вид мужества.
— Я не сомневаюсь, что у него много мужества, — заметила Феодора. — Он верен мне.
У меня был большой соблазн внезапно явиться перед насмешниками, как дух Банко в «Макбете».
Я терял возлюбленную, зато у меня был друг!
Однако любовь внушила мне один из тех трусливых и хитроумных парадоксов, которыми она усыпляет все наши горести.
«Если Феодора любит меня, — подумал я, — разве она не должна прикрывать свое чувство злой шуткой?
Уж сколько раз сердце изобличало уста во лжи! «
Вскоре, наконец, и дерзкий мой соперник, который один оставался еще с графиней, собрался уходить.
— Как! Уже? — сказала она ласковым тоном, от которого я весь затрепетал.
— И вы не подарите мне еще одно мгновение?
Значит, вам нечего больше сказать мне? Вы не пожертвуете ради меня каким-нибудь из ваших удовольствий?
Он ушел.
— Ах! — воскликнула она, зевая. — Какие они все скучные!
Она с силой дернула за шнур сонетки, и в комнатах раздался звонок. Графиня вошла к себе, вполголоса напевая «Pria che spunti» («Пока заря не настанет» (итал. ) — слова арии из оперы итальянского композитора Чимарозы «Тайный брак». ).
Никто никогда не слыхал, чтобы она пела, и подобное безгласие порождало странные толки.
Говорили, что первому своему возлюбленному, очарованному ее талантом и ревновавшему ее даже при мысли о времени, когда он будет лежать в могиле, она обещала никому не дарить того блаженства, которое он желал вкушать один.
Все силы своей души я напряг, чтобы впивать эти звуки.
Феодора пела все громче и громче; она точно воодушевлялась, голосовые ее богатства развертывались, и в мелодии появилось нечто божественное.
У графини был хороший слух, сильный и чистый голос, и какие-то необыкновенные сладостные его переливы хватали за сердце.
Музыкантши почти всегда влюблены. Женщина, которая так пела, должна была уметь и любить.
От красоты этого голоса одною тайною больше становилось в женщине, и без того таинственной.
Я видел ее, как вижу сейчас тебя; казалось, она прислушивается к звукам собственного голоса с каким-то особенным сладострастным чувством: она как бы ощущала радость любви.
Заканчивая главную тему этого рондо, она подошла к камину, но, когда она умолкла, в лице ее произошла перемена, черты исказились, и весь ее облик выражал теперь утомление.
Она сняла маску актрисы — она сыграла свою роль.
Однако своеобразная прелесть была даже в этом подобии увядания, отпечатлевшемся на ее красоте — то ли от усталости актрисы, то ли от утомительного напряжения за весь этот вечер.
«Сейчас она настоящая! « — подумал я.
Точно желая согреться, она поставила ногу на бронзовую каминную решетку, сняла перчатки, отстегнула браслеты и через голову сняла золотую цепочку, на которой был подвешен флакончик для духов, украшенный драгоценными камнями.
Неизъяснимое наслаждение испытывал я, следя за ее движениями, очаровательными, как у кошек, когда они умываются на солнце.
Она посмотрела на себя в зеркало и сказала вслух недовольным тоном: — Сегодня я была нехороша… Цвет лица у меня блекнет с ужасающей быстротой… Пожалуй, нужно раньше ложиться, отказаться от рассеянного образа жизни… Но что же это Жюстина? Смеется она надо мной?
Она позвонила еще раз; вбежала горничная.
Где она помещалась — не знаю. Она спустилась по потайной лестнице.
Я с любопытством смотрел на нее.
Мое поэтическое воображение во многом подозревало эту высокую и статную смуглую служанку, обычно не показывавшуюся при гостях.
— Изволили звонить?
— Два раза! — отвечала Феодора. — Ты что, плохо слышать стала?
— Я приготовляла для вас миндальное молоко.
Жюстина опустилась на колени, расшнуровала своей госпоже высокие и открытые, как котурны, башмачки, сняла их, а в это время графиня, раскинувшись в мягком кресле у камина, зевала, запустив руки в свои волосы.
Все ее движения были вполне естественны, ничто не выдавало предполагаемых мною тайных страданий и страстей.
— Жорж влюблен, — сказала она, — я его рассчитаю.
Он опять задернул сегодня занавески.
О чем он думает?
При этом замечании вся кровь во мне остановилась, но разговор о занавесках прекратился.
— Жизнь так пуста! — продолжала графиня.
— Ах, да осторожнее, не оцарапай меня, как вчера!
Вот посмотри, — сказала она, показывая свое атласное колено, — еще остался след от твоих когтей.
Она сунула голые ноги в бархатные туфли на лебяжьем пуху и стала расстегивать платье, а Жюстина взяла гребень, чтобы причесать ее.
— Вам нужно, сударыня, выйти замуж, и деток бы…
— Дети! Только этого не хватало! — воскликнула она. — Муж!
Где тот мужчина, за кого я могла бы… Что, хорошо я была сегодня причесана?
— Не очень.