Она схватилась было за шнур сонетки.
Я рассмеялся.
— Звать не к чему, — продолжал я.
— Я не помешаю вам мирно кончить дни свои.
Убивать вас — значило бы плохо понимать голос ненависти!
Не бойтесь насилия: я провел у вашей постели всю ночь и не…
— Как!.. — воскликнула она, покраснев. Но после первого движения, которым она была обязана стыдливости, свойственной каждой женщине, даже самой бесчувственной, она смерила меня презрительным взглядом и сказала:
— Вам, вероятно, было очень холодно!
— Вы думаете, для меня так драгоценна ваша красота? — сказал я, угадывая волновавшие ее мысли.
— Ваше лицо для меня — обетование души, еще более прекрасной, чем ваше тело.
Ведь мужчины, которые видят в женщине только женщину, каждый вечер могут покупать одалисок, достойных сераля, и за недорогую цену наслаждаться их ласками… Но я был честолюбив, сердце к сердцу хотел я жить с вами, а сердца-то у вас и нет!
Теперь я это знаю.
Я убил бы мужчину, которому вы отдались бы.
Но нет, ведь его вы любили бы, смерть его, может быть, причинила бы вам горе… Как я страдаю! — вскричал я.
— Если подобное обещание способно вас утешить, — сказала она весело, — могу вас уверить, что я не буду принадлежать никому…
— Вы оскорбляете самого бога и будете за это наказаны! — прервал я.
— Придет день, когда вам станут невыносимы и шум и луч света; лежа на диване, осужденная жить как бы в могиле, вы почувствуете неслыханную боль.
Будете искать причину этой медленной беспощадной пытки, — вспомните тогда о горестях, которые вы столь щедро разбрасывали на своем пути!
Посеяв всюду проклятия, взамен вы обретете ненависть.
Мы собственные свои судьи, палачи на службе у справедливости, которая царит на земле и которая выше суда людского и ниже суда божьего.
— Ах, какая же я, наверно, злодейка, — со смехом сказала она, — что не полюбила вас!
Но моя ли то вина?
Да, я не люблю вас. Вы мужчина, этим все сказано.
Я нахожу счастье в своем одиночестве, — к чему же менять свою свободу, если хотите, эгоистическую, на жизнь рабыни?
Брак — таинство, в котором мы приобщаемся только к огорчениям.
Да и дети — это скука.
Разве я честно не предупреждала вас, каков мой характер?
Зачем вы не удовольствовались моей дружбой?
Я бы хотела иметь возможность исцелить те раны, которые я нанесла вам, не догадавшись подсчитать ваши экю.
Я ценю величие ваших жертв, но ведь не чем иным, кроме любви, нельзя отплатить за ваше самопожертвование, за вашу деликатность, а я люблю вас так мало, что вся эта сцена мне неприятна — и только.
— Простите, я чувствую, как я смешон, — мягко сказал я, не в силах удержать слезы.
— Я так люблю вас, — продолжал я, — что с наслаждением слушаю жестокие ваши слова.
О, всей кровью своей готов я засвидетельствовать свою любовь!
— Все мужчины более или менее искусно произносят эти классические фразы, — возразила она, по-прежнему со смехом.
— Но, по-видимому, очень трудно умереть у наших ног, ибо я всюду встречаю этих здравствующих покойников… Уже полночь, позвольте мне лечь спать.
— А через два часа вы воскликнете: «Боже мой! « — сказал я.
— Третьего дня… Да… — сказала она.
— Я тогда подумала о своем маклере: я забыла ему сказать, чтобы пятипроцентную ренту он обменял на трехпроцентную, а ведь днем трехпроцентная упала.
В моих глазах сверкнула ярость.
О, преступление иной раз может стать поэмой, я это понял!
Пылкие объяснения были для нее привычны, и она, разумеется, уже забыла мои слова и слезы.
— А вы бы вышли замуж за пэра Франции? — спросил я холодно.
— Пожалуй, если б он был герцогом.
Я взял шляпу и поклонился.
— Позвольте проводить вас до дверей, — сказала она с убийственной иронией в тоне, в жесте, в наклоне головы.
— Сударыня…
— Да, сударь?..
— Больше я не увижу вас.
— Надеюсь, — сказала она, высокомерно кивнув головой.
— Вы хотите быть герцогиней? — продолжал я, вдохновляемый каким-то бешенством, вспыхнувшим у меня в сердце от этого ее движения.