— Вы без ума от титулов и почестей?
Что ж, только позвольте мне любить вас, велите моему перу выводить строки, а голосу моему звучать для вас одной, будьте тайной основой моей жизни, моей звездою!
Согласитесь быть моей супругой только при условии, если я стану министром, пэром Франции, герцогом… Я сделаюсь всем, чем только вы хотите.
— Недаром вы обучались у хорошего адвоката, — сказала она с улыбкой, — в ваших речах есть жар.
— За тобой настоящее, — воскликнул я, — за мной будущее!
Я теряю только женщину, ты же теряешь имя и семью.
Время чревато местью за меня: тебе оно принесет безобразие и одинокую смерть, мне — славу.
— Благодарю за красноречивое заключение, — сказала она, едва удерживая зевок и всем своим существом выказывая желание больше меня не видеть.
Эти слова заставили меня умолкнуть.
Я выразил во взгляде свою ненависть к ней и убежал.
Мне нужно было забыть Феодору, образумиться, вернуться к трудовому уединению — или умереть.
И вот я поставил перед собой огромную задачу: я решил закончить свои произведения.
Две недели не сходил я с мансарды и ночи напролет проводил за работой.
Несмотря на все свое мужество, вдохновляемое отчаянием, работал я с трудом, порывами.
Муза покидала меня.
Я не мог отогнать от себя блестящий и насмешливый призрак Феодоры.
Каждая моя мысль сопровождалась другой, болезненной мыслью, неким желанием, мучительным, как упреки совести.
Я подражал отшельникам из Фиваиды.
Правда, я не молился, как они, но, как они, жил в пустыне; вместо того чтобы рыть пещеры, я рылся у себя в душе.
Я готов был опоясать себе чресла поясом с шипами, чтобы физической болью укротить душевную боль.
Однажды вечером ко мне вошла Полина.
— Вы губите себя, — умоляющим голосом сказала она. — Вам нужно гулять, встречаться с друзьями.
— Ах, Полина, ваше пророчество сбывается! Феодора убивает меня, я хочу умереть.
Жизнь для меня невыносима.
— Разве одна только женщина на свете? — улыбаясь, спросила она.
— Зачем вы вечно себя мучаете? Ведь жизнь и так коротка.
Я устремил на Полину невидящий взгляд.
Она оставила меня одного. Я не заметил, как она ушла, я слышал ее голос, но не улавливал смысла ее слов.
Вскоре после этого я собрался отнести рукопись к моему литературному подрядчику.
Поглощенный страстью, я не думал о том, каким образом я живу без денег, я знал только, что четырехсот пятидесяти франков, которые я должен был получить, хватит на расплату с долгами; итак, я отправился за гонораром и встретил Растиньяка, — он нашел, что я изменился, похудел.
— Из какой ты вышел больницы? — спросил он.
— Эта женщина убивает меня, — отвечал я.
— Ни презирать ее, ни забыть я не могу.
— Лучше уж убей ее, тогда ты, может быть, перестанешь о ней мечтать! — смеясь, воскликнул он.
— Я об этом думал, — признался я. — Иной раз я тешил душу мыслью о преступлении, насилии или убийстве, или о том и о другом зараз, но я убедился, что не способен на это.
Графиня — очаровательное чудовище, она будет умолять о помиловании, а ведь не всякий из нас Отелло.
— Она такая же, как все женщины, которые нам недоступны, — прервал меня Растиньяк.
— Я схожу с ума! — вскричал я.
— По временам я слышу, как безумие воет у меня в мозгу.
Мысли мои — словно призраки: они танцуют предо мной, и я не могу их схватить.
Я предпочту умереть, чем влачить такую жизнь. Поэтому я добросовестно ищу наилучшего средства прекратить эту борьбу.
Дело уже не в Феодоре живой, в Феодоре из предместья Сент-Оноре, а в моей Феодоре, которая вот здесь! — сказал я, ударяя себя по лбу.
— Какого ты мнения об опиуме?
— Что ты! Страшные мучения, — отвечал Растияьяк.
— А угарный газ?
— Гадость!
— А Сена?
— И сети и морг очень уж грязны.
— Выстрел из пистолета?
— Промахнешься и останешься уродом.