Мне почудился голос матери, ее тень; не знаю, каким чудом сквозь колокольный звон мое собственное имя чуть слышно раздалось у меня в ушах!
От денег, полученных за остров, у меня, по уплате всех долгов, осталось две тысячи франков.
Конечно, я мог бы снова повести мирную жизнь ученого, вернуться после всех экспериментов на свою мансарду — вернуться с огромным запасом наблюдений и пользуясь уже некоторой известностью.
Но Феодора не выпустила своей добычи.
Я часто сталкивался с нею.
Я заставил ее поклонников протрубить ей уши моим именем — так все были поражены моим умом, моими лошадьми, успехами, экипажами.
Она оставалась холодной и бесчувственной ко всему, даже к ужасным словам: «Он губит себя из-за вас», которые произнес Растиньяк.
Всему свету поручал я мстить за себя, но счастлив я не был.
Я раскопал всю грязь жизни, и мне все больше не хватало радостей разделенной любви, я гонялся за призраком среди случайностей моего разгульного существования, среди оргий.
К несчастью, я был обманут в лучших своих чувствах, за благодеяния наказан неблагодарностью, а за провинности вознагражден тысячью наслаждений. Философия мрачная, но для кутилы правильная!
К тому же Феодора заразила меня проказой тщеславия.
Заглядывая к себе в душу, я видел, что она поражена гангреной, что она гниет.
Демон оставил у меня на лбу отпечаток своей петушиной шпоры.
Отныне я уже не мог обойтись без трепета жизни, в любой момент подвергающейся риску, и без проклятых утонченностей богатства.
Будь я миллионером, я бы все время играл, пировал, суетился.
Мне больше никогда не хотелось побыть одному. Мне нужны были куртизанки, мнимые друзья, изысканные блюда, вино, чтобы забыться.
Нити, связывающие человека с семьей, порвались во мне навсегда.
Я был приговорен к каторге наслаждений, я должен был до конца осуществить то, что подсказывал мой роковой жребий — жребий самоубийцы.
Расточая последние остатки своего богатства, я предавался излишествам невероятным, но каждое утро смерть отбрасывала меня к жизни.
Подобно некоему владельцу пожизненной ренты, я мог бы спокойно войти в горящее здание.
В конце концов у меня осталась единственная двадцатифранковая монета, и тогда мне пришла на память былая удача Растиньяка…
— Эге! — вспомнив вдруг про талисман, вскричал Рафаэль и вытащил его из кармана.
То ли борьба за долгий этот день утомила его, и он не в силах был править рулем своего разума в волнах вина и пунша, то ли воспоминания возбуждали его и незаметно опьянил его поток собственных слов — словом, Рафаэль воодушевился, впал в восторженное состояние и как будто обезумел.
— К черту смерть! — воскликнул он, размахивая шагреневой кожей.
— Теперь я хочу жить!
Я богат — значит, обладаю всеми достоинствами! Ничто не устоит передо мною.
Кто не стал бы добродетельным, раз ему доступно все?
Хе-хе!
Ого!
Я хотел двухсот тысяч дохода, и они у меня будут.
Кланяйтесь мне, свиньи, развалившиеся на коврах, точно на навозе!
Вы принадлежите мне, вот так славное имущество!
Я богат, я всех вас могу купить, даже вон того депутата, который так громко храпит.
Ну что ж, благословляйте меня, великосветская сволочь!
Я папа римский!
Восклицания Рафаэля, до сих пор заглушавшиеся густым непрерывным храпом, неожиданно были расслышаны.
Большинство спавших проснулось с криком; но, заметив, что человек, прервавший их сон, плохо держится на ногах и шумит во хмелю, они выразили свое возмущение целым концертом брани.
— Молчать! — крикнул Рафаэль.
— На место, собаки!
Эмиль, я сказочно богат, я подарю тебе гаванских сигар.
— Я внимательно слушаю, — отозвался поэт.
— Феодора или смерть!
Продолжай свой рассказ.
Эта кривляка Феодора надула тебя.
Все женщины — дщери Евы.
В твоей истории нет ничего драматического.
— А, ты спал, притворщик?
— Нет… Феодора или смерть!.. Продолжай…
— Проснись! — вскричал Рафаэль, хлопая Эмиля шагреневой кожей, точно желая извлечь из нее электрический ток.
— Черт побери! — сказал Эмиль, вскакивая и обхватывая Рафаэля руками. — Друг мой, помни, что ты здесь среди женщин дурного поведения.