Читает он газеты, конечно.
Приказ — класть их всегда на то же самое место, на тот же самый стол.
В один и тот же час самолично брею его, и руки при этом не дрожат.
Повар потеряет тысячу экю пожизненной пенсии, которая ожидает его после кончины маркиза, ежели завтрак не будет — это уж каллиграфически требуется — стоять перед маркизом ровно в десять утра, а обед — ровно в пять.
Меню на каждый день составлено на год вперед.
Маркизу нечего желать.
Когда появляется клубника, ему подают клубнику, первая же макрель, которую привозят в Париж, — у него на столе.
Карточка отпечатана, еще утром он знает наизусть, что у него на обед.
Одевается, стало быть, в один и тот же час, платье и белье всегда одно и то же, и кладу я платье и белье всегда, понимаете ли, на то же самое кресло.
Я должен еще следить за тем, чтоб и сукно было одинаковое; в случае надобности, если сюртук, положим, износится, я должен заменить его новым, а маркизу ни слова про это не говорить.
Если погода хорошая, я вхожу и говорю:
«Не нужно ли вам проехаться? „ Он отвечает: „да“ или „нет“.
Придет в голову прокатиться — лошадей ждать не надо: они всегда запряжены; кучеру каллиграфически приказано сидеть с бичом в руке, — вот, сами видите.
После обеда маркиз едет нынче в Оперу, завтра в Италь… ах, нет, в Итальянском театре он еще не был, я достал ложу только вчера.
Потом, ровно в одиннадцать, возвращается и ложится.
Когда он ничем не занят, то все читает, читает, и вот что, видите ли, пришло ему на ум.
Мне приказано первому читать «Вестник книготорговли“ и покупать новые книги — как только они поступят в продажу, маркиз в тот же день находит их у себя на камине.
Я получил распоряжение входить к нему каждый час — присматривать за огнем, за всем прочим, следить, чтобы у него ни в чем не было недостатка.
Дал он мне выучить наизусть книжечку, а там записаны все мои обязанности, — ну, прямо катехизис!
Летом у меня уходят целые груды льда, так как воздух в комнатах должен быть всегда одинаково прохладный, а свежие цветы должны у нас повсюду стоять круглый год.
Он богат!
Он может тратить тысячу франков в день, может исполнять все свои прихоти.
Бедняжка так долго нуждался!
Никого он не обижает, мягок, как воск, никогда слова не скажет, — но зато уж, правда, и сам требует полной тишины в саду и в доме.
Так вот, никаких желаний у моего господина не бывает, все само идет к нему в руки и попадает на глаза, и баста!
И он прав: если прислугу не держать в руках, все пойдет вразброд. Я ему говорю, что он должен делать, и он слушается.
Вы не поверите, до чего это у него доходит.
Покои его идут анф… ан… как это? Да, анфиладой!
Вот отворяет он, положим, дверь из спальни или из кабинета-трах! — все двери отворяются сами: такой механизм. Значит, он может обойти дом из конца в конец и при этом не найдет ни одной запертой двери. Это ему удобно и приятно, и нам хорошо.
А уж стоило это нам!..
Словом, дошло до того, господин Поррике, что он мне сказал:
«Ионафан, ты должен заботиться обо мне, как о грудном младенце». О грудном младенце! Да, сударь, так и сказал: о грудном младенце.
«Ты за меня будешь думать, что мне нужно… « Я, выходит, как бы господин, понимаете? А он — как бы слуга.
И к чему это?
А, да что там толковать: этого никто на свете не знает, только он сам да господь бог.
Каллиграфически!
— Он пишет поэму! — вскричал старый учитель.
— Вы думаете, пишет поэму?
Стало быть, это каторжный труд — писать-то!
Только что-то не похоже.
Он часто говорит, что хочет жить простительной жизнью.
Не далее как вчера, господин Поррике, он, когда одевался, посмотрел на тюльпан и сказал:
«Вот моя жизнь… Я живу простительной жизнью, бедный мой Ионафан! « А другие полагают, что у него мания.
Каллиграфически ничего не поймешь!
— Все мне доказывает, Ионафан, — сказал учитель с наставительной важностью, внушавшей старому камердинеру глубокое уважение к нему, — что ваш господин работает над большим сочинением.
Он погружен в глубокие размышления и не желает, чтобы его отвлекали заботы повседневной жизни.
За умственным трудом гениальный человек обо всем забывает.
Однажды знаменитый Ньютон…
— Как? Ньютон?..
Такого я не знаю, — сказал Ионафан.