— Ионафан, — сказал он старому слуге, когда лег в постель, — дай мне капельку опия на кусочке сахара и завтра разбуди без двадцати двенадцать.
— Хочу, чтобы Полина любила меня! — вскричал он наутро, с невыразимой тоской глядя на талисман.
Кожа не двинулась, — казалось, она утратила способность сокращаться. Она, конечно, не могла осуществить уже осуществленного желания.
— А! — вскричал Рафаэль, чувствуя, что он точно сбрасывает с себя свинцовый плащ, который он носил с того самого дня, когда ему подарен был талисман. — Ты обманул меня, ты не повинуешься мне, — договор нарушен.
Я свободен, я буду жить.
Значит, все это было злой шуткой?
Произнося эти слова, он не смел верить своему открытию.
Он оделся так же просто, как одевался в былые дни, и решил дойти пешком до своего прежнего жилища, пытаясь мысленно перенестись в те счастливые времена, когда он безбоязненно предавался ярости желаний, когда он еще не изведал всех земных наслаждений.
Он шел и видел перед собой не Полину из гостиницы «Сен-Кантен», а вчерашнюю Полину, идеал возлюбленной, столь часто являвшийся ему в мечтах, молодую, умную, любящую девушку с художественной натурой, способную понять поэта и поэзию, притом девушку, которая живет в роскоши; словом — Феодору, но только с прекрасной душой, или Полину, но только ставшую графиней и миллионершей, как Феодора.
Когда он очутился у истертого порога, на треснувшей плите у двери того ветхого дома, где столько раз он предавался отчаянию, из залы вышла старуха и спросила его:
— Не вы ли будете господин Рафаэль де Валантен?
— Да, матушка, — отвечал он.
— Вы помните вашу прежнюю квартиру? — продолжала она. — Вас там ожидают.
— Гостиницу все еще содержит госпожа Годэн? — спросил Рафаэль.
— О, нет, сударь!
Госпожа Годэн теперь баронесса.
Она живет в прекрасном собственном доме, за Сеной.
Ее муж возвратился.
Сколько он привез с собой денег!..
Говорят, она могла бы купить весь квартал Сен-Жак, если б захотела.
Она подарила мне все имущество, какое есть в гостинице, и даром переуступила контракт до конца срока.
Добрая она все-таки женщина. И такая же простая, как была.
Рафаэль быстро поднялся к себе в мансарду и, когда взошел на последние ступеньки лестницы, услышал звук фортепьяно.
Полина ждала его; на ней было скромное перкалевое платьице, но по его покрою, по шляпе, перчаткам и шали, небрежно брошенным на кровать, было видно, как она богата.
— Ах! Вот и вы наконец! — воскликнула она, повернув голову и вставая ему навстречу в порыве наивной радости.
Рафаэль подошел и сел рядом с Полиной, залившись румянцем, смущенный, счастливый; он молча смотрел на нее.
— Зачем же вы покинули нас? — спросила Полина и, краснея, опустила глаза.
— Что с вами сталось?
— Ах, Полина! Я был, да и теперь еще остаюсь, очень несчастным человеком.
— Увы! — растроганная, воскликнула она.
— Вчера я поняла все… Вижу, вы хорошо одеты, как будто бы богаты, а на самом деле — ну, извольте-ка признаться, господин Рафаэль, все обстоит, как прежде, не так ли?
На глаза Валантена навернулись непрошеные слезы, он воскликнул: — Полина!
Я…
Он не договорил, в глазах его светилась любовь, взгляд его был полон нежности.
— О, ты любишь меня, ты любишь меня! — воскликнула Полина.
Рафаэль только наклонил голову, — он не в силах был произнести ни слова.
И тогда девушка взяла его руку, сжала ее в своей и заговорила, то смеясь, то плача:
— Богаты, богаты, счастливы, богаты!
Твоя Полина богата… А мне… мне бы нужно быть нынче бедной.
Сколько раз я говорила себе, что за одно только право сказать: «Он меня любит» — я отдала бы все сокровища мира!
О мой Рафаэль!
У меня миллионы.
Ты любишь роскошь, ты будешь доволен, но ты должен любить и мою душу, она полна любви к тебе!
Знаешь, мой отец вернулся.
Я богатая наследница.
Родители всецело предоставили мне распоряжаться моей судьбой.
Я свободна, понимаешь?
Рафаэль держал руки Полины и, словно в исступлении, так пламенно, так жадно целовал их, что поцелуй его, казалось, был подобен конвульсии.
Полина отняла руки, положила их ему на плечи и привлекла его к себе; они обнялись, прижались друг к другу и поцеловались с тем святым и сладким жаром, свободным от всяких дурных помыслов, каким бывает отмечен только один поцелуй, первый поцелуй, — тот, которым две души приобретают власть одна над другою.
— Ах! — воскликнула Полина, опускаясь на стул. — Я не могу жить без тебя… Не знаю, откуда взялось у меня столько смелости! — краснея, прибавила она.