Мне все это кажется сном.
Они медленно спустились по лестнице; затем, идя в ногу, вместе вздрагивая под бременем одного и того же счастья, прижимаясь друг к другу, как два голубка, дружная эта пара дошла до площади Сорбонны, где стояла карета Полины.
— Я хочу заехать к тебе, — воскликнула она.
— Хочу посмотреть на твою спальню, на твой кабинет, посидеть за столом, за которым ты работаешь.
Это будет, как прежде, — покраснев, добавила она.
— Жозеф, — обратилась она к лакею, — я заеду на улицу Варен и уж потом домой.
Теперь четверть четвертого, а дома я должна быть в четыре.
Пусть Жорж погоняет лошадей.
И несколько минут спустя влюбленные подъезжали к особняку Валантена.
— О, как я довольна, что все здесь осмотрела! — воскликнула Полина, теребя шелковый полог у кровати Рафаэля.
— Когда я стану засыпать, то мысленно буду здесь.
Буду представлять себе твою милую голову на подушке.
Скажи, Рафаэль, ты ни с кем не советовался, когда меблировал свой дом?
— Ни с кем.
— Правда?
А не женщина ли здесь…
— Полина!
— О, я страшно ревнива!
У тебя хороший вкус.
Завтра же добуду себе такую кровать.
Вне себя от счастья, Рафаэль обнял Полину.
— Но мой отец! Мой отец! — сказала она.
— Я провожу тебя, хочу как можно дольше не расставаться с тобой! — воскликнул Валантен.
— Как ты мил!
Я не смела тебе предложить…
— Разве ты не жизнь моя?
Было бы скучно в точности приводить здесь всю эту болтовню влюбленных, которой лишь тон, взгляд, непередаваемый жест придают настоящую цену.
Валантен проводил Полину до дому и вернулся с самым радостным чувством, какое здесь, на земле, может испытать и вынести человек.
Когда же он сел в кресло подле огня, думая о внезапном и полном осуществлении своих мечтаний, мозг его пронзила холодная мысль, как сталь кинжала пронзает грудь; он взглянул на шагреневую кожу, — она слегка сузилась.
Он крепко выругался на родном языке, без всяких иезуитских недомолвок андуйлетской аббатисы , откинулся на спинку кресла и устремил неподвижный, невидящий взгляд на розетку, поддерживавшую драпри.
— Боже мой! — воскликнул он. — Как! Все мои желания, все… Бедная Полина!
Он взял циркуль и измерил, сколько жизни стоило ему это утро.
— Мне осталось только два месяца! — сказал он.
Его бросило в холодный пот, но вдруг в неописуемом порыве ярости он схватил шагреневую кожу и крякнул:
— Какой же я дурак!
С этими словами он выбежал из дому и, бросившись через сад к колодцу, швырнул в него талисман.
— Что будет, то будет… — сказал он.
— К черту весь этот вздор!
Итак, Рафаэль предался счастью любви и зажил душа в душу с Полиной.
Их свадьбу, отложенную по причинам, о которых здесь не интересно рассказывать, собирались отпраздновать в первых числах марта.
Они проверили себя и уже не сомневались в своем чувстве, а так как счастье обнаружило перед ними всю силу их привязанности, то и не было на свете двух душ, двух характеров, более сроднившихся, нежели Рафаэль и Полина, когда их соединила любовь.
Чем больше они узнавали друг друга, тем больше любили: с обеих сторон — та же чуткость, та же стыдливость, та же страсть, но только чистейшая, ангельская страсть; ни облачка на их горизонте; желания одного — закон для другого.
Оба они были богаты, могли удовлетворять любую свою прихоть — следовательно, никаких прихотей у них не было.
Супругу Рафаэля отличали тонкий вкус, чувство изящного, истинная поэтичность; ко всяким женским безделушкам она была равнодушна, улыбка любимого человека ей казалась прекраснее ормузского жемчуга, муслин и цветы составляли богатейшее ее украшение.
Впрочем, Полина и Рафаэль избегали общества, уединение представлялось им таким чудесным, таким живительным!
Зеваки ежевечерне видели эту прекрасную незаконную чету в Итальянском театре или же в Опере.
Вначале злоязычники прохаживались на их счет в салонах, но вскоре пронесшийся над Парижем вихрь событий заставил забыть о безобидных влюбленных; к тому же ведь была объявлена их свадьба. Это несколько оправдывало их в глазах блюстителей нравственности; да и слуги у них подобрались, против обыкновения, скромные, — таким образом, за свое счастье они не были наказаны какими-либо слишком неприятными сплетнями.
В конце февраля, когда стояли довольно теплые дни, уже позволявшие мечтать о радостях весны, Полина и Рафаэль завтракали вместе в небольшой оранжерее, представлявшей собой нечто вроде гостиной, полной цветов; дверь ее выходила прямо в сад.
Бледное зимнее солнце, лучи которого пробивались сквозь редкий кустарник, уже согревало воздух.
Пестрая листва деревьев, купы ярких цветов, причудливая игра светотени — все ласкало взор.