Тут Эрл выходит из задней комнаты в шляпе своей и говорит мне:
– Я пошел в закусочную Роджерса, перехвачу чего-нибудь.
Домой идти обедать у нас, пожалуй, времени сегодня не будет.
– Это почему же? – говорю.
– Да из-за артистов этих, – говорит. – Сегодня они и дневное представление дают, и народ, который понаехал, захочет до начала покончить со всеми покупками.
Так что давай обойдемся сегодня закусочной
– Что ж, – говорю – Желаете себе отравлять желудок, в раба своей торговли обращаться – дело ваше личное
– Уж ты-то, я вижу, не собираешься быть рабом торговли, – говорит.
– Не собираюсь, кроме как под вывеской «Джейсон Компсон», – говорю.
Так что когда я пошел в заднюю комнату и вскрыл конверт, то удивило меня одно только – что там не чек, а почтовый перевод.
Это уж так.
Им верить нельзя ни одной.
На такой риск идти приходится, родной матери лгать, чтобы не узнала, что она ездит сюда ежегодно, а то и по два раза в год.
И после всего – вот тебе благодарность С нее станется и на почту написать, чтоб не выдавали никому, кроме Квентины Подростку-девчонке хлоп пятьдесят долларов Да я пятьдесят долларов в руках не держал до двадцати одного года Все парни с обеда гуляют, а в субботу – весь день, а я в магазине гни спину.
Что я и говорю: как может кто-нибудь с ней справиться, если она ей за спиной у нас шлет деньги.
Дом, говорю, у нее тот же самый, в котором ты росла, и воспитание даем не хуже А о нуждах ее, я считаю, матери нашей лучше знать, чем тебе, бездомной.
«Желаешь давать ей деньги, – говорю, – так матушке их посылай, а не ей в руки.
Если уж я на такой риск иду чуть не ежеквартально, то делай как велят, иначе скажу матушке».
А кстати, время заняться тем чеком, потому что если Эрл думает, что я побегу к Роджерсу, чтоб на его счет наглотаться несварения желудка на несчастный четвертак, то он крепко ошибается.
Пускай я не сижу, задрав ноги на стол красного дерева, но мне здесь платят за то, что я за прилавком делаю, а не обедаю где И если мне и за пределами этого сарая не дадут жить по культурному, то я могу найти другое место.
Я на собственных ногах привык стоять, мне их не надо упирать ни в какие чужие столы красного дерева.
Но только достану из пиджака, как приходится бросать все и бежать отпускать вахлакам гвоздей на десять центов и тому подобное, а Эрл уже сжевал, наверно, бутербродик и, того гляди, сейчас назад вернется И вдруг вижу: бланков нет, кончились.
Тут-то я вспомнил, что собирался раздобыть еще, но поздновато хватился. В это время на тебе – Квентина входит.
Со двора.
Хорошо, я услыхал, как она у Джоба спрашивала, где я.
Еле успел сунуть все в стол и задвинуть ящик.
Подходит к столу.
Я на часы глянул.
– Уже отобедала? – говорю. – Двенадцать всего, сейчас только било.
Ты по воздуху, видно, слетала домой и обратно.
– Я не пойду домой обедать, – говорит. – Письма мне не было сегодня?
– А ты разве ждешь от кого? – говорю. – Среди твоих дружков завелись и грамотные даже?
– От мамы жду, – говорит – Есть мне письмо от мамы? – спрашивает и на меня смотрит.
– Тут есть, на матушкино имя, – говорю – Я не читал.
Придется тебе обождать, пока она вскроет.
Возможно, она даст тебе прочесть.
– Пожалуйста, Джейсон, – даже не слушает, опять свое. – Есть мне письмо?
– А что случилось? – говорю. – Прежде я не замечал, чтобы ты о ком-нибудь так беспокоилась.
Не иначе, денег ждешь от нее.
– Она сказала, что… – говорит. – Ну пожалуйста, Джейсон.
Ведь есть мне письмо?
– А ты, я вижу, действительно провела утро в школе, – говорю. – Научили тебя даже говорить «пожалуйста».
Обожди минуту, пока я клиента обслужу.
Вышел к нему, обслужил.
Повернулся, чтоб идти обратно, а ее не видать, за стол зашла.
Я бегом туда.
На горячем поймал – она только руку из ящика дерг.
Я хвать и руку эту пальцами об стол, об стол, пока не выпустила конверта.
– Так вот ты как, – говорю.
– Отдайте, – говорит. – Вы уже вскрыли.