Поешь у Роджерса, а чек мне в стол положишь.
– Покорнейше благодарю, – говорю. – Уж как-нибудь сами прокормимся.
И вот так он и будет торчать, глаз не спускать с двери, пока я не войду в нее обратно.
Что ж, придется ему подзапастись терпением – я разорваться не могу.
Еще в прошлый раз говорю себе: заметь, последний бланк расходуешь; не откладывая, надо новых раздобыть.
Но кто может что-нибудь упомнить в этом тарараме.
А теперь, плюс ко всем домашним заботам, гоняй по городу, ищи в последний момент бланки чеков, а тут еще сегодня этот балаган проклятый в городе и Эрл зыркает, как ястреб.
Заехал в типографию и говорю хозяину, что хочу подшутить над одним парнем, но у него не нашлось ничего.
Посоветовал заглянуть в бывший театр, там полно бумаг свалено и рухляди, что остались от прогоревшего Коммерческо-сельского банка. Я дал крюку переулками, чтоб не попасться Эрлу на глаза, разыскал старика Симмонса и взял у него ключ.
Рылся там, рылся, нашел книжку чеков на какой-то банк в Сент-Луисе.
И, уж конечно, именно сегодня ей взбредет в голову поближе приглядеться к чеку.
А, ладно, сойдут и эти.
Больше времени терять я не могу.
Я вернулся в магазин.
«Кой-что забыл тут из бумаг. Мать хочет сегодня в банк идти», – говорю.
Сел к столу, заполнил чек.
Все наспех делается. Хорошо хоть, у нее зрение стало сдавать, а тут еще эта потаскушка в доме – каково все это матушке. Действительно, можно сказать, христианка многотерпеливая.
Говорю ей, сами знаете не хуже моего, кем она станет, когда вырастет, но, говорю, дело ваше, если желаете держать и воспитывать ее у себя в доме потому, что отец так хотел.
Тут она в слезы: мол, родная плоть и кровь, а я на это: ладно.
Пускай по-вашему.
Вам терпится – и я могу терпеть.
Вложил письмо обратно, заклеил опять, выхожу.
– Постарайся не задерживаться, – говорит Эрл.
– Постараюсь, – говорю.
Зашел на телеграф.
А там все эти умники в полном сборе.
– Ну как, ребята, – говорю, – кого поздравить с миллионом?
– Как можно сделать что-нибудь при такой конъюнктуре? – говорит Док.
– А сколько теперь? – говорю Вошел, посмотрел.
На три пункта ниже начального. – Да ну, ребята, – говорю, – неужели вы дадите этим маклеришкам – хлопковикам вас нагреть?
Вам же ума не занимать.
– Ага, не занимать, – говорит Док. – В полдень на двенадцать пунктов было понижение.
Как липку меня ободрали.
– На двенадцать пунктов? – говорю. – Какого же дьявола меня не известили?
Почему вы мне не сообщили? – спрашиваю телеграфиста.
– Мое дело принять сводку, – говорит. – У меня не подпольная биржевая контора.
– Смотри ты, какой умник, – говорю. – Я тут плачу столько денег, а у него и сообщить мне нет, видите ли, времени.
Или, может, ваша чертова компания в одной шайке с этими проклятыми нью-йоркскими акулами?
Молчит.
Делает вид, будто занят.
– Много на себя берете, – говорю. – Избаловались вы легких хлебах, как бы вы их не лишились.
– А чего ты горячишься? – Док мне – у тебя и сейчас еще три пункта в запасе.
– Да, говорю. – Это если б я продавал.
А я пока вроде не говорил, что продаю.
Так, значит, вас, ребята, всех обчистили?
– Меня дважды, – говорит Док, – и отключился.
– Что же, – говорит Ай. О. Сноупс. – Так и положено. Не все ж мне их уделывать, надо, чтоб иногда и они меня.
Ушел я, а они остались продавать – покупать меж собой по пять центов за пункт.
Я подозвал Нигера, послал за моей машиной, сам стою на углу, жду.
Эрл там обязательно торчит в дверях, одним глазом на часы, а другим меня высматривает, и если я его не вижу, то лишь потому, что отсюда дверей не видно.