Часов примерно через сто подъехал тот нигер в машине.
– Ты где околачивался? – говорю. – Перед черномазыми шлюхами ездил покрасоваться?
– Я никак быстрей не мог, – говорит. – Там все фургонами забито, пришлось в объезд площади.
Я еще не встречал такого черномазого, у которого бы не было припасено железной отговорки на все случаи жизни.
Но ты только дай ему машину, обязательно форсить покатит перед бабами.
Я сел, взял в объезд.
На той стороне мельком Эрла в дверях заметил.
Дома я прошел прямо на кухню и велел Дилси поскорей накрывать на стол.
– Квентины еще нету, – отвечает.
– Ну и что? – говорю. – Скоро ты мне еще скажешь, что Ластера придется подождать.
Квентине известно, в котором часу здесь обед.
Поторапливайся.
Матушка была у себя в комнате.
Я дал ей то письмо.
Распечатала, вынула чек и сидит, держит его в руке.
Я пошел, взял в углу совок, подаю ей спичку.
– Давайте, – говорю, – кончайте.
А то сейчас плакать начнете.
Взяла спичку, но не зажигает.
Сидит, смотрит на чек.
Так я и знал.
– Я с великой неохотой это делаю, – говорит. – Добавлять к твоему бремени еще и содержание Квентины…
– Как-нибудь проживем, – говорю. – Ну давайте же.
Кончайте.
Сидит, как сидела, и держит чек в руке.
– Этот чек на другой банк, – говорит. – Прежние были на индианаполисский.
– Да, – говорю. – Женщинам это тоже разрешается.
– Что разрешается? – спрашивает.
– Держать деньги в двух разных банках.
– А, – говорит.
Еще поглядела на чек. – Я рада, что она так… что у нее столько… Господь не допустит, чтобы я поступала неправильно, – говорит.
– Давайте же, – говорю. – Кончайте забаву.
– Забаву? – говорит. – Каково мне думать…
– А я думал, вы для забавы каждый месяц жжете двести долларов, – говорю. – Ну, давайте же.
Хотите, я вам зажгу спичку.
– Я бы сумела переломить себя и принимать их, – говорит. – Ради детей моих.
Я лишена гордыни.
– Вы же навсегда бы покой потеряли, – говорю. – Сами знаете.
Один раз решили, так и оставайтесь при своем решении.
Проживем как-нибудь.
– Воля твоя, – говорит. – Но временами я начинаю опасаться, что, поступая так, лишаю вас средств, принадлежащих вам по праву.
Возможно, я буду за это покарана.
Если ты желаешь, я подавлю в себе гордость и стану принимать их.
– Какой смысл начинать сейчас, после того как вы пятнадцать лет их жгли? – говорю. – Если вы и дальше будете уничтожать их, то вы не потеряли ничего. Но если начнете принимать эти чеки, то вы потеряли пятьдесят тысяч долларов.
До сих пор мы вроде жили как-то, – говорю. – Вы пока еще не в богадельне.
– Да-да, – говорит. – Мы, Бэскомы, не принимаем ничьей милостыни.
А от падшей женщины – и подавно.
Чиркнула спичкой, зажгла чек, бросила в совок, следом бросила конверт и смотрит, как горит.
– Тебе не понять этого, – говорит. – И слава богу, тебе не дано испытать материнских терзаний.
– На свете есть сколько угодно женщин таких же, как она, – говорю.