– Но они не дочери мои, – говорит. – Я не ради себя, – говорит. – Я бы с радостью приняла ее в дом, со всеми ее грехами, ибо она моя плоть и кровь.
Я ради Квентины.
Ну, тут я мог бы ответить, что уж Квентину этим черта с два вгонишь в краску, но как я всегда говорю: многого я не хочу, но хочу хоть спокойно есть и спать, без бабьих ссор и плача в доме.
– И ради тебя, – говорит. – Я ведь знаю, как она оскорбляет твои чувства.
– По мне, пусть возвращается хоть завтра, – говорю.
– Нет уж, – говорит. – Это мой долг перед памятью покойного отца твоего.
– Да ведь он вас уговаривал все время, он хотел, чтобы она домой вернулась, когда Герберт ее выгнал, – говорю.
– Тебе не понять, – говорит. – Я знаю, ты вовсе не хочешь усугубить мои огорчения.
Но кому и страдать за детей, как не матери, – говорит. – И я приемлю свой тяжелый крест.
– Думается, вы еще и сами от себя центнер-другой тяжести накидываете, – говорю.
Бумага догорела.
Я отнес совок к камину, сунул за решетку. – Жалко все же полноценные деньги зря жечь, – говорю.
– Да не доживу я до дня, когда дети мои примут эту мзду греха, – говорит. – Да увижу я прежде тебя неживого в гробу.
– Будь по-вашему, – говорю. – Так скоро мы сядем обедать? – говорю. – Мне обратно надо ехать.
Сегодня у нас денек жаркий. – Встала с постели. – Я уже сказал ей раз, – говорю. – Но она ждет, что ли, Квентину, или Ластера, или еще кого.
Погодите, я сам позову.
Но она подошла уже к перилам, зовет Дилси.
– Квентины еще нету, – откликается Дилси.
– Что ж, мне пора, – говорю. – Куплю себе в городе бутерброд.
Не стану вмешиваться в Дилсины распорядки, – говорю.
Ну, матушке скажи только. Тут уж Дилси заковыляла взад-вперед, ворчит:
– Ладно уж, ладно, сейчас подаю.
– Я всем вам угодить стараюсь, – говорит мамаша. – Стараюсь вас как можно меньше обременять собой.
– Я как будто не жалуюсь, – говорю. – Сказал я хоть слово, кроме что мне пора?
– Знаю я, – говорит, – знаю, что у тебя не было тех возможностей, какие даны были им, что тебе приходится прозябать в захолустной лавчонке.
А я так мечтала о твоем преуспеянии.
Я знала, отцу твоему не понять, что ты единственный из них всех, обладающий здравым практическим умом. И когда все остальное рухнуло, я надеялась, что хоть она, выйдя замуж за Герберта… он обещал ведь…
– Ну, он и солгать мог вполне, – говорю. – Возможно, у него и банка никакого не было.
А и был, так не думаю, чтобы ему понадобилось везти работника через всю страну из Миссисипи.
Сидим обедаем.
Из кухни Бен голос подает, его там Ластер кормит.
Что я и говорю, если уж у нас прибавился едок, а деньги за нее принимать не хотите, то почему бы не отправить Бена в Джексон.
Ему там веселее будет среди таких, как он.
Где уж нам, говорю, в нашей семье заводить речь о гордости, но какая же это гордость, если неприятно видеть, как тридцатилетний остолоп по двору мотается на пару с негритенком, бегает вдоль забора и мычит коровой, стоит им только начать партию в гольф.
Если бы, говорю, с самого начала поместили его в Джексон, мы все бы теперь были в выигрыше.
Вы, говорю, и так свой долг перед ним выполнили, совершили все, что можно от вас ожидать, редкая мать на такое способна, – так почему бы не поместить его туда и хоть эту выгоду иметь от налогов, что мы платим.
А она мне:
«Скоро уж я уйду от вас.
Я знаю, что я только в тягость тебе», на что я ей:
«Я столько раз уже слыхал это ваше насчет тягости, что, того и гляди, вы меня в этом убедите». Только, говорю, когда уйдете, то так, чтоб я не знал, а то я его как миленького в тот же вечер отправлю семнадцатым поездом. Притом, говорю, я, кажется, знаю местечко, куда и ее можно определить, и помещается оно никак не на Молочной улице и не на Медвяном проспекте.
Тут она в слезы, а я: «Ладно вам, ладно. Я за свою родню не хуже всякого другого – пусть даже я не про всех родственников знаю, откуда они взялись».
Обедаем дальше.
Мать опять посылает Дилси на парадное крыльцо: не идет ли Квентина.
– Сколько вам твердить, что она не придет нынче обедать, – говорю.
– Как так не придет? – мамаша свое. – Она ведь знает, что я не разрешаю ей бегать по улицам и что надо удивляться к обеду домой.
Ты хорошенько там глядела, Дилси?
– Надо – так заставьте, – говорю.
– Что же я могу, – говорит. – Вы все воспитаны в неуважении ко мне.
Всегда не слушались.
– Если бы вы не вмешивались, я б ее живо заставил слушаться, – говорю. – В течение одного дня бы приструнил.