– Когда ты говоришь так, я чувствую, что ты не добром поминаешь отца, – говорит. – И думается, ты имеешь на то право.
Но слова твои терзают мне сердце.
Я встал из-за стола.
– Если вам захотелось поплакать, – говорю, – то вы уж без меня как-нибудь, а мне надо ехать.
Пойду вашу банковскую книжку возьму.
– Я принесу сейчас, – говорит.
– Сидите на месте, – говорю. – Я сам. – Поднялся наверх, взял у нее из стола банковскую книжку и поехал в город.
В банке внес тот чек и перевод плюс еще десятку, потом на телеграф заехал.
Поднялись на пункт выше начального.
Итого, потеряно тринадцать пунктов, а все потому, что она ко мне вперлась в двенадцать часов, пристала с ножом к горлу – подавай ей письмо.
– Когда эта сводка получена? – спрашиваю.
– С час назад, – говорит.
– Целый час? – говорю. – Да за что же мы вам деньги платим? – говорю. – За недельные сводки, наверно?
Там вся биржа полетит вверх тормашками, а мы тут ни черта и знать не будем. Как можно действовать в таких условиях?
– А я от вас и не требую никаких действий, – говорит. – Тот закон, по которому все граждане обязаны играть на хлопковой бирже, уже отменен.
– Неужели? – говорю. – Не слыхал, представьте.
Наверно, и об этом тоже сообщено было через ваш «Вестерн Юнион».
Поехал обратно в магазин.
Тринадцать пунктов.
Ни шиша в этой чертовой механике никто не смыслит, кроме штукарей, что сидят развалясь в своих нью-йоркских конторах и только смотрят, как провинциальные сосунки подносят на тарелочке им деньги и умоляют принять.
Да, но тот, кто не рискует повышать ставку, лишь показывает, что у него нет веры в себя. И, по-моему, так: не хочешь поступать по совету, так на кой ты тогда платишь за совет.
Притом они ведь там сидят на месте и в курсе дела полностью.
Вот она, телеграмма, в кармане.
Доказать бы только, что у них сговор с телеграфной компанией с целью надувательства клиентов.
Это вещь подсудная.
И мне недолго.
Черт их дери, однако, неужели крупная такая и богатая компания, как «Вестерн Юнион», не может вовремя передавать сводки?
Вот если телеграмму «Ваш счет закрыт» – это они тебе мигом передадут.
Крепко эти сволочи о народе беспокоятся.
Они же одна шайка с той нью-йоркской сворой.
Это и слепому ясно.
Вошел я – Эрл покосился на свои часы.
Но ни слова, пока не ушел покупатель.
А тогда говорит:
– Домой, значит, ездил обедать?
– К зубному пришлось заехать, – говорю, потому что хотя не его чертово дело, где я обедаю, но после обеда он тут же обязан вернуться опять за прилавок.
И так с утра на части разрываюсь, а теперь еще от него выслушивай.
Что я и говорю: возьмите вы такого мелкоплавающего лавочника захолустного – человечку цена пятьсот долларов со всеми потрохами, а хлопочет, шуму подымает на пятьдесят тысяч.
– Ты мог бы меня предупредить, – говорит. – Он ждал, что ты сразу же вернешься.
– Хотите, уступлю вам этот зуб и еще приплачу десять долларов? – говорю. – У нас по уговору часовой ушел на обед, – говорю, – а если мой образ действий вам не нравится, то вы прекрасно знаете, что делать. – Знаю, и давненько, – говорит. – И если не делаю, то из уважения к твоей матушке.
Я ей крепко сочувствую, Джейсон.
Если бы кой-кто из моих знакомых так ее уважал и сочувствовал ей.
– Ну и держите при себе свое сочувствие, – говорю. – Когда оно нам потребуется, я вам заблаговременно сообщу.
– Я ведь все молчу про это дельце, покрываю тебя, Джейсон, – говорит.
– Да? – подзуживаю его.
Прежде чем осадить, дай послушаю, что скажет.
– Думается, я больше твоей матушки в курсе, откуда у тебя автомобиль.
– Вот как? – говорю. – Ну и когда же вы собираетесь объявить эту новость, что я его купил на уворованные у родной матери деньги?
– Я ничего не говорю.
Я знаю, – говорит, – она тебе дала доверенность на ведение дел.