А потом баста, пусть поцелуют меня в пятку, чтоб я им выдал еще хоть медный цент.
Вернулся в магазин.
Почти половина четвертого.
Попробуй сделай что-нибудь в оставшееся время до закрытия биржи, но мне не привыкать, хотя мы в Гарвардском не учены.
И оркестр отдудел уже.
Пентюхи уже внутри все, чего ж им зря энергию расходовать.
Эрл спрашивает:
– Ну как, вручили тебе телеграмму?
Он забегал сюда не так давно.
Я думал, ты где-то во дворе.
– Да, – отвечаю, – вручили.
Не удалось им оттянуть до вечера – слишком маленький наш городок… Мне тут нужно домой на минутку, – говорю. – Можете сделать вычет из моего жалованья, если вам от этого легче будет.
– Валяй, – говорит. – Теперь и сам управлюсь.
В телеграмме, надеюсь, никаких худых вестей?
– Это вам придется сходить на телеграф и выяснить, – говорю. – У них есть время для разговоров.
А у меня нет.
– Я просто спросил, – говорит. – Твоя матушка знает, что всегда может рассчитывать на меня.
– Она вам весьма за то признательна, – говорю. – Постараюсь не задерживаться.
– Можешь не спешить, – говорит. – Теперь я и сам управлюсь.
Валяй себе спокойно.
Я сел в машину, поехал домой.
Утром раз, в обед вторично, теперь снова, плюс грызня и беготня за ней по всему городу, а дома еле выпросил обед, на мои деньги купленный и сваренный.
Иногда так подумаю – к чему биться как рыба об лед.
Действительно, я тоже ненормальный, как прочие наши, если не бросил давно все к дьяволу.
А теперь приеду домой как раз вовремя, чтоб совершить еще чудесную автомобильную прогулку к черту на рога за корзиной каких-нибудь помидоров и вернуться после в город провонявшим насквозь камфарой, иначе голова тут же в машине расколется.
Твердишь ей, что в этом аспирине одна только мука, на водичке замешанная, для мнимых больных.
Вы, говорю, еще не знаете, что такое настоящая головная боль.
По-вашему, говорю, я бы сидел за рулем в этой проклятой машине, если б от меня зависело?
Я и без нее бы прожил, я привык без всего обходиться, но если вы желаете рисковать своей жизнью в этом ветхом шарабане с сопляком Нигером за кучера, то дело ваше, говорю, притом о таких, как Бен, господь заботится, поскольку хоть что-то он ему обязан уделить, но если думаете, что я доверю тонкий механизм ценой в тысячу долларов черномазому подростку или даже взрослому, то вы лучше сами купите им машину, потому что кататься, говорю, вы любите, чего тут скрывать.
Дилси сказала, что матушка в доме.
Я вошел в холл, прислушался – нигде ее не слышно.
Поднялся наверх, но только хотел пройти мимо ее двери, как она окликнула меня.
– Я всего лишь хотела узнать, кто идет, – говорит. – Я все ведь одна да одна и каждый шорох слышу.
– А кто вам велит, – говорю. – Если бы хотели, могли бы весь день по гостям, как другие.
Подошла к двери.
– Не заболел ли ты, – говорит. – Тебе пришлось сегодня обедать в такой спешке.
– Ничего, сойдет, – говорю. – Вы что-нибудь хотели?
– Не стряслось ли чего? – говорит.
– А что могло стрястись? – говорю. – Неужели нельзя мне днем заехать лишний раз, чтобы не переполошить весь дом?
– Ты не видел, Квентина не пришла еще? – спрашивает.
– Она в школе, – говорю.
– Четвертый час, – говорит. – Три пробило по крайней мере полчаса тому назад.
Она должна бы уже быть дома.
– Должна? – говорю. – А она за все время хоть раз вернулась домой засветло?
– Из школы она должна прямо домой, – говорит матушка. – Когда я была девочкой…
– Вас было кому в руках держать, – говорю. – А ее некому.
– Я бессильна совладать с ней, – говорит. – Я столько раз пыталась.
– А мне вмешаться тоже не даете почему-то, – говорю. – Вот и радуйтесь. – Прошел к себе в комнату.
Заперся тихонько на ключ, постоял. Она подошла, ручку подергала.
– Джейсон, – говорит за дверью.