Сорок пять долларов ухнули мастеру в тот раз.
Больше сотни новооперившихся я насчитал там сейчас на земле.
Дурачье, что не улетают отсюда, из этого города.
А хорошо все же, что я семьей не связан, свободен, как голуби.
Опять заиграли, наяривают, как обычно под занавес.
Вахлачье, надо думать, довольно.
Возможно, им хватит теперь этой музыки на четырнадцать-пятнадцать миль обратной тряски в фургоне и пока в потемках распрягать будут, корму задавать, доить.
Коровам своим смогут насвистывать эти мотивчики и пересказывать остроты, а после смогут прикинуть, сколько выгадали на том, что скотину не водили с собой в балаган.
Скажем, если у тебя детей пятеро, а мулов семеро и был ты с семьей на представлении, то в итоге получилось четверть доллара чистого прибытку.
Такие калькуляции в их духе.
Эрл в дверях показался со свертками.
– Вот еще несколько заказов для доставки на дом, – говорит. – А где дядюшка Джоб?
– Надо думать, на представление отправился, – говорю. – За ними глаз да глаз.
– Он не сказавшись не уйдет, – говорит. – На него-то я могу положиться.
– То есть не то что на меня, – говорю.
Эрл подошел к дверям, выглянул, прислушался.
– А хорош у них оркестр, – говорит. – Пожалуй, сейчас они и кончат.
– Если не собираются заночевать там, – говорю.
Ласточки засновали уже, и слышно, как на деревьях во дворе суда воробьи начинают базар.
То и дело стайка вспорхнет, затолчется над крышей и обратно скроется.
По-моему, от них вреда не меньше, чем от голубей.
И во дворе не посидишь там из-за них.
Не успел присесть – кап!
Прямо на шляпу.
Но это надо быть миллионером, чтобы стрелять их, когда заряд стоит пять центов.
Вот рассыпать бы отравленной приманки на площади, и в течение одного бы дня избавились, потому что если торговец не может углядеть за курами, чтоб не бродили по всей площади, то ему не птицу надо продавать, а нежрущий товар – капусту или там плуги.
А если собак не могут удержать при доме, то, значит, не нужна хозяину собака или такой уж никудышный он хозяин.
Что я и говорю, если в городе всю торговлю и дела вести по-деревенски, то и будет не город, а деревня.
– Все равно мало радости вам, если даже и кончили, – говорю. – Они сразу же запрягать и по домам, и то доберутся только к полуночи.
– Что ж, – говорит. – Зато хоть развлечение им было.
Не страшно, если они иногда и потратятся на такое дело.
Фермер на холмах у нас трудится как каторжный, а благ – никаких.
– Никто его не принуждает, – говорю. – Ни на холмах, ни в низинах.
– А где бы мы с тобой были, когда бы не фермеры? – говорит.
– Я лично лежал бы сейчас дома, – говорю. – И на лбу у меня сейчас пузырь был бы со льдом.
– У тебя слишком часто эти головные боли, – говорит. – Ты бы занялся своими зубами как следует.
Он утром их тебе все как следует проверил?
– Кто – он? – говорю.
– Ты же сказал, что у зубного был?
– Вам досадно, что у меня головная боль в рабочее время? – говорю. – Вам это досаждает? – Через переулок уже потянулись с представления.
– Идут гуляки наши, – говорит Эрл. – Пойду-ка за прилавок. – И ушел.
Забавное дело, на что б вы ни пожаловались, мужчина вам посоветует сходить к зубному, а женщина посоветует жениться.
Причем всегда так: у самого всю жизнь все из рук валится, а вас станет поучать, как вести дело.
Какой-нибудь профессоришка из колледжа – пары целых носков за душой нет, а вас будет учить, как за десять лет сделаться миллионером, а баба, которая даже мужа себе подцепить и то не сумела, будет вас наставлять по семейным вопросам.
Старикашка Джоб во двор въехал.
Когда замотал наконец вожжи вокруг державки для кнута, я спрашиваю его:
– Ну как, понравились артисты?
– Я еще там не был, – говорит. – Но если меня вечером сегодня арестовывать придут, то смогут найти в той палатке.
– Так я и поверю тебе, – говорю. – Не был, как же. С трех часов дня пропадаешь.
Мистер Эрл сейчас только во двор выходил, искал тебя.