– Я делом занимался, – говорит. – Мистер Эрл знает, где я был.
– Это ты его морочить будешь, – говорю. – Да не бойся, я тебя не выдам.
– А как же, – говорит, – кого ж мне тут другого и морочить, кроме него.
Какой мне расчет тех морочить, с кем на исходе дня субботнего что мы видались, что мы не видались.
Нет уж, вас я морочить не стану, – говорит. – Слишком вы хитрый, где уж мне.
Это точно, – говорит и укладывает несчастных пять-шесть сверточков в фургон со страшно занятым видом. – Слишком вы хитрый.
Вас во всем городе нету хитрей.
На что уж тут есть человек, сам себя кругом пальца обведет, а вы и его в дураках оставляете. – Влез в фургон, отмотал вожжи.
– Это какой такой человек? – спрашиваю.
– А мистер Джейсон Компсон, – говорит. – Н-но, коняга!
Колесо одно вот-вот соскочит.
Смотрю вслед: интересно, успеет хоть он выехать из переулка.
Дай только черномазому фургон или там шарабан.
В этом ветхом драндулете, говорю, срам и на люди показываться, а вы будете держать его в каретнике еще сто лет, чтоб только принца этого раз в неделю катать в нем на кладбище.
Не он, говорю, первый, кому не все то по вкусу, что делать приходится.
Я бы с ним так: либо в машине езди, как все люди, либо торчи дома.
Как будто он понимает, куда его везут и на чем везут, а мы для него шарабан держи и лошадь, чтобы выезд совершал по воскресеньям.
Сильно Джоба беспокоит, слетит колесо или нет, – ему только бы пешком идти обратно не слишком далеко было.
Что я и говорю: им место в поле, гнуть горб от зари и до зари.
Сытость, легкая работа – для них хуже нет.
Достаточно Нигеру чуть пообжиться при белых – и хоть на помойку выбрасывай.
Такими становятся ловчилами – прямо на глазах тебя обжулит, отвертится от дела. Взять хоть Роскуса, что единственную допустил оплошность – однажды взял нечаянно и помер.
Отлынивать и воровать мастера, причем огрызаться тебе будут с каждым днем все наглее, пока не доведут, что схватишь первую попавшуюся планку тарную и раскроишь ему башку.
Дело, конечно, хозяйское.
Но я б на месте Эрла посчитал это убийственной рекламой магазину, чтобы мой товар по городу развозил нигер, из которого песок сыплется, причем в фургоне, который, того и гляди, тоже рассыплется на первом повороте.
Солнце уже все ушло в верхушки деревьев, и в магазине понемногу делается темно.
Я прошел к входным дверям.
На площади пусто.
Эрл в задней комнате запирает сейф, а вот и часы ударили на башне.
– Замкни-ка со двора, – говорит.
Я пошел, запер, вернулся. – Ты, значит, вечером на представление, – говорит. – Я, помнится, дал тебе вчера контрамарки?
– Да, – говорю. – Хотите их обратно?
– Нет-нет, – говорит. – Я просто уточнить, дал их или нет.
А то еще зря пропадут.
Эрл запер двери, сказал «до свиданья» и пошел.
Воробьи по-прежнему трещат на деревьях, но на площади пусто, только машины две-три.
У аптеки какой-то «форд», но я даже не взглянул, проходя.
Хорошенького понемножку.
Попробовал на путь ее наставить – и хватит с меня.
Научить, что ли, Ластера водить машину, пусть тогда гоняются за ней хоть целыми днями, а я дома посижу, поиграю с Беном.
Вошел, купил сигар.
Потом – дай, думаю, еще головной боли себе подбавлю для ровного счета – постоял, поболтал с ними.
– Ну, а ты, – говорит Мак, – надо думать, на «Янки» в нынешнем сезоне ставишь?
– Это с какой стати? – говорю.
– Как с какой? – говорит. – Ведь первая команда во всей лиге.
– Дудки, – говорю. – Они уже выдохлись.
Что ж, по-твоему, им вечно будет так везти?
– По-моему, тут не в везении дело, – говорит Мак.
– А я в жизни не поставлю на команду, где этот лбина Рут играет, – говорю. – Даже если буду знать заранее, что они выиграют.
– Да ну? – говорит Мак.