– Я тебе в обеих лигах насчитаю по десятку игроков куда более ценных, чем Рут, – говорю.
– А что ты имеешь против Рута? – спрашивает Мак.
– Ничего, – говорю. – Ровно ничего.
Мне даже на фотографию его смотреть противно. – Я вышел на улицу.
Фонари загораются, народ домой идет.
Иногда воробьи не унимаются до самой ночи.
В тот вечер, когда у суда зажгли новые фонари, свет разбудил их, и всю ночь они летали и тыкались в лампочки.
И так несколько дней подряд, а потом утром как-то их не стало.
А месяца через два опять вернулись всей оравой.
Поехал домой.
В доме у нас огней еще не зажигали, но все они высматривают меня в окна, а Дилси на кухне разоряется, что ужин преет на плите, – как будто на ее деньги куплено.
Послушать ее – можно подумать, что этот ужин всемирной важности и все пропало, если он из-за меня на несколько минут задержан.
Зато хоть раз приехал и не вижу Бена с нигеренком за воротами. Как медведь с мартышкой в одной клетке.
Чуть только завечереет – он к воротам, как корова в родной сарай, – уцепится за прутья, мотает башкой, постанывает.
И науки ему никакой.
Кажется, крепко поплатился за тот раз с незапертой калиткой. Если бы надо мной такое сотворили, я бы как от огня от этих школьниц.
Мне иногда любопытно, о чем он думает там у калитки, когда смотрит, как девочки идут из школы, и силится что-то хотеть, а что – не помнит, и не помнит того даже, что оно уже ему не нужно и не может быть нужно теперь.
Или о чем он думает, когда его спать кладут и он раздетый на себя вдруг глянет и тут же заревет.
Только я скажу, что зря они им ограничились.
Знаю, говорю, какое к тебе надо средство. То же самое, что к Бену, тогда бы ты вела себя прилично.
А если тебе не ясно, о чем речь, – поразузнай у Дилси.
У матушки в комнате горит свет.
Я поставил машину в гараж, вошел в кухню.
Там Ластер с Беном.
– А где Дилси? – спрашиваю. – На стол накрывает?
– Мэмми наверху у мис Кэлайн, – говорит Ластер. – Там у них шум.
Как мис Квентина вернулась домой, так и началось.
Мэмми их там разнимает.
Мистер Джейсон, а артисты сегодня уже представляют?
– Да, – говорю.
– Я так и думал, что это их оркестр играет, – говорит. – Вот бы мне пойти, – говорит. – Если б только было у меня четверть доллара.
Вошла Дилси.
– Пожаловали-таки наконец? – говорит. – Где это вас носило?
Вы же знаете, сколько у меня работы, неужели не можете вовремя?
– Возможно, я ходил на представление, – говорю. – Готов ужин?
– Вот бы мне пойти, – говорит Ластер. – Если б только у меня был четвертак.
– Нечего тебе ни на какие представления, – говорит Дилси. – А вы идите в гостиную посидите, – говорит. – Наверх не ходите, а то снова их разбудоражите.
– А что там такое? – спрашиваю.
– Квентина пришла и говорит, вы гонялись за ней весь вечер, а мис Кэлайн на нее как накинется.
Зачем вы ее обижаете?
Неужели нельзя вам жить в одном доме с собственной племянницей родной и не ссориться?
– Когда мне было с ней ссориться, если я ее с утра сегодня не видел, – говорю. – И чем это я ее обидел? Что в школу заставил пойти?
Свинство, конечно, с моей стороны, – говорю.
– Вы лучше занимайтесь своими делами, а ее не трожьте, – говорит Дилси. – Я уж сама с ней полажу, только вы с мис Кэлайн не даете мне вот.
Идите посидите тихо-мирно, пока на стол накрою.
– Если бы мне четвертак, – говорит Ластер, – то я бы пошел на артистов.
– А если бы тебе крылья, то на небо полетел бы, – говорит Дилси. – Хватит, ни словечка мне больше про этих артистов.
– Да, кстати, – говорю. – Мне тут дали два билета. – Достал их из пиджачного кармашка.
– И вы пойдете? – спрашивает Ластер.
– Ни за что, – говорю. – Десять долларов приплатят, и то не пойду.