– Не надо, – говорит.
– А то добавлю, – говорю.
– Я больше не хочу, – говорит.
– Не за что, – говорю. – На здоровье.
– Ну, как голова? – опрашивает матушка.
– Какая голова? – говорю.
– Я боялась, что у тебя начинается приступ мигрени, – говорит. – Когда ты днем приезжал.
– А-а, – говорю. – Нет, раздумала болеть.
Не до головы мне было, дел было по горло в магазине.
– Потому-то ты и приехал позже обычного? – спрашивает матушка.
Тут, замечаю, Квентина навострила уши.
Наблюдаю за ней.
По-прежнему ножом и вилкой действует, но глазами – шнырь на меня и тут же обратно в тарелку.
– Да нет, – говорю. – Я днем, часа в три, дал свою машину одному человеку, пришлось ждать, пока он вернется. – И ем себе дальше.
– А кто он такой? – спрашивает матушка.
– Да из этих артистов, – говорю. – Там муж его сестры, что ли, укатил за город со здешней одной, а он за ними вдогонку.
У Квентины нож и вилка замерли, но жует.
– Напрасно ты вот так даешь свою машину, – говорит матушка. – Слишком уж ты безотказный.
Я сама только ведь в экстренных случаях беру ее у тебя.
– Я и то начал было подумывать, – говорю. – Но он вернулся, все в порядке.
Нашел, говорит, что искал.
– А кто эта женщина? – спрашивает матушка.
– Я вам потом скажу, – говорю. – Эти вещи не для девичьего слуха.
Квентина перестала есть.
Только воды отопьет и сидит, крошит печенье пальцами, уткнувшись в свою тарелку.
– Да уж, – говорит матушка. – Затворницам вроде меня трудно себе даже и представить, что творится в этом городе.
– Да, – говорю. – Это точно.
– Моя жизнь так далека была от всего такого, – говорит матушка. – Слава богу, я прожила ее в неведении всех этих мерзостей.
Не знаю и знать не хочу.
Не похожа я на большинство женщин.
Молчу, ем.
Квентина сидит, крошит печенье. Дождалась, пока я кончил, потом:
– Теперь можно мне уйти к себе? – не подымая глаз.
– Чего? – говорю. – Ах, пожалуйста.
Тебе ведь после нас не убирать посуду.
Подняла на меня глаза.
Печенье уже докрошила все, но пальцы еще двигаются, крошат, а глаза прямо как у загнанной в угол крысы, и вдруг начала кусать себе губы, будто в этой помаде и правда свинец ядовитый.
– Бабушка, – говорит. – Бабушка…
– Хочешь еще поесть чего-нибудь? – говорю.
– Зачем он со мной так, бабушка? – говорит. – Я же ничего ему не сделала.
– Я хочу, чтобы вы были в хороших отношениях, – говорит матушка. – Из всей семьи остались вы одни, и я так бы хотела, чтобы вы не ссорились.
– Это он виноват, – говорит. – Он мне жить не дает, это из-за него я.
Если он не хочет меня здесь, почему ж не отпускает меня к…
– Достаточно, – говорю. – Ни слова больше.
– Тогда почему он мне жить не дает? – говорит. – Он… он просто…
– Он тебе с младенчества взамен отца дан, – матушка ей. – Мы обе едим его хлеб.
Он ли не вправе ждать от тебя послушания?
– Это все из-за него, – говорит.
Вскочила со стула. – Это он довел меня.
Если бы он хоть только… – смотрит на нас, глаза загнанные, а локтями как-то дергает, к бокам жмет.