– Что – если б хоть только? – спрашиваю.
– Все, что я делаю, все будет из-за вас, – говорит. – Если я плохая, то из-за вас одного.
Вы довели меня.
Лучше бы я умерла.
Лучше б мы все умерли. – И бегом из комнаты.
Слышно, как пробежала по лестнице.
Хлопнула дверь наверху.
– За все время первые разумные слова сказала, – говорю.
– Она ведь прогуляла сегодня школу, – говорит матушка.
– А откуда вы знаете? – говорю. – В городе, что ли, были?
– Так уж, знаю, – говорит. – Ты бы помягче с ней.
– Для этого мне надо бы видеться с ней не раз в день, – говорю, – а чуточку почаще.
Вот вы добейтесь, чтобы она приходила к столу в обед и в ужин.
А я тогда ей буду каждый раз давать дополнительный кусок мяса.
– Ты бы мог проявить мягкость в разных других вещах, – говорит.
– Скажем, не обращал бы внимания на ваши просьбы и позволял бы ей прогуливать, да? – говорю.
– Она прогуляла сегодня, – говорит. – Уж я знаю.
По ее словам, один мальчик днем повез ее кататься, а ты за ней следом поехал.
– Это каким же способом? – говорю. – Я ведь отдал на весь день машину.
Прогуляла она нынче или нет – это дело уже прошлое, – говорю. – Если вам обязательно хочется переживать, попереживайте-ка лучше насчет будущего понедельника.
– Мне так хотелось, чтобы вы с ней были в хороших отношениях, – говорит. – Но ей передались все эти своевольные черты.
И даже те, что были в характере у Квентина.
Я тогда же подумала – зачем еще давать ей это имя вдобавок ко всему, что и так унаследовано.
Временами приходит на ум, что господь покарал меня ею за грехи Кэдди и Квентина.
– Вот так да, – говорю. – Хорошенькие у вас мысли.
С такими мыслями немудрено, что вы беспрерывно хвораете.
– О чем ты? – говорит. – Я не пойму что-то.
– И слава богу, – говорю. – Добропорядочные женщины много такого недопонимают, без чего им спокойнее.
– Оба они были с норовом, – говорит. – А только попытаюсь их обуздать – они тотчас к отцу под защиту.
Он вечно говорил, что их незачем обуздывать, они, мол, уже научены чистоплотности и честности, а в этом вся возможная наука.
Теперь, надеюсь, он доволен.
– Зато у вас остался Бен, – говорю. – Так что не горюйте.
– Они намеренно выключали меня из круга своей жизни, – говорит матушка. – И вечно вдвоем с Квентином.
Вечно у них козни против меня.
И против тебя, но ты слишком мал был и не понимал.
Они всегда считали нас с тобой такими же чужаками, как дядю Мори.
Не раз, бывало, говорю отцу, что он им слишком дает волю, что они чересчур отъединяются от нас.
Пошел Квентин в школу, а на следующий год пришлось и ее послать раньше времени; раз Квентин – значит, и ей непременно.
Ни в чем буквально не хотела от вас отставать.
Тщеславие в ней говорило, тщеславие и ложная гордость.
А когда начались ее беды, я так и подумала, что Квентин захочет перещеголять ее и в этом отношении.
Но как могла я предположить, что он таким эгоистом окажется и… мне и не снилось, что он…
– Возможно, он знал, что ребенок будет девочка, – говорю. – И что двух таких цац ему уже просто не выдержать.
– А он мог бы наставить ее на хорошее, – говорит. – Он был, кажется, единственным, кто мог в какой-то мере на нее влиять.
Но и в этом господь покарал меня.
– Да-да, – говорю. – Какая жалость, что он утонул, а я остался.
С ним бы вам совсем другое дело.
– Ты говоришь это в упрек мне.
Впрочем, я его заслуживаю, – говорит. – Когда стали продавать землю, чтобы внести плату за университет, я говорила отцу твоему, что он и тебя обязан обеспечить в равной мере.
Но затем Герберт предложил устроить тебя в своем банке, я и подумала, что теперь уж твоя карьера обеспечена; потом, когда стали накопляться долги, когда мне пришлось продать нашу мебель и остаток луга, я тотчас написала ей – не может же она не осознать, думаю, что ей с Квентином досталось помимо их доли частично также доля Джейсона и что теперь ее долг возместить ему.