Она, говорю, сделает это хотя бы из уважения к отцу.
Тогда я верила еще – я ведь всего только бедная старуха, с детства приученная верить, что люди способны чем-то поступиться ради родных и близких.
В этой вере я повинна.
Ты вправе меня упрекать.
– По-вашему, выходит, я нуждаюсь в чужой поддержке? – говорю. – Тем более от женщины, которая даже кто отец ее ребенка затрудняется сказать.
– Ах, Джейсон, – мамаша в ответ.
– Нет-нет, – говорю. – Я нечаянно.
Не подумавши сказал.
– Неужели еще и это уготовано мне после всего, что я перестрадала.
– Что вы, что вы, – говорю. – Я не подумавши.
– Надеюсь, хоть сия чаша минует меня, – говорит.
– Само собой, – говорю. – Она слишком похожа на них обоих, чтобы еще сомневаться.
– Я просто уж не в состоянии ее испить, – говорит.
– Так перестаньте вы об этом думать, – говорю. – Что, опять она вас растревожила, не хочет сидеть дома вечерами?
– Нет.
Я заставила ее осознать, что это делается для ее же блага и что когда-нибудь она сама мне будет благодарна.
Она берет к себе наверх учебники, я запираю ее на ключ, и она сидит, учит уроки.
У нее до одиннадцати часов иногда горит свет.
– А откуда вам известно, что она уроки учит? – говорю.
– Я уж не знаю, чем ей больше одной там заниматься, – говорит. – Книг ведь она не читает.
– Натурально, – говорю. – Где вам знать.
И благодарите судьбу, что не знаете, – говорю, но не вслух.
Все равно без толку.
Расплачется только опять, и возись с ней.
Слышу, как всходит по лестнице в спальню.
Потом окликнула Квентину, и та отозвалась из-за двери: «Чего вам?» –
«Покойной ночи», – матушка ей.
Щелкнула в дверном замке ключом и обратно к себе в спальню.
Я докурил сигарету и поднялся наверх, а у Квентины еще горит свет.
Замочная скважина светится, но ни звука оттуда.
Что-то тихо очень она занимается.
Возможно, в школе выучилась этому искусству.
Я пожелал матушке спокойной ночи, прошел к себе, достал шкатулку и снова пересчитал.
За стеной Великий Американский Мерин басом храпит, как лесопилка.
Я где-то читал, над певчими нарочно производят эту операцию, чтоб голос стал как женский.
Но, возможно, он не знает, что над ним произвели.
По-моему, он даже и не знает, ни зачем он на ту девочку тогда, ни почему мистер Берджес доской от забора его успокоил.
А если бы со стола его прямо, пока под наркозом, переправили в Джексон, то он даже не заметил бы и разницы – что ему там, что дома.
Но Компсону такой простой выход и в голову не придет.
Сложности нам подавай.
И вообще зачем с этим было ждать, пока он вырвется на улицу и на школьницу набросится на глазах у ее родного отца.
Я так скажу, тем хирургам раньше бы начать и позже кончить.
Я знаю по крайней мере еще двух, кого бы заодно не мешало оформить в том же духе, причем одну из них недалеко искать.
Хотя, по-моему, и это не поможет.
Что я и говорю, шлюхой родилась, шлюхой подохнет.
Но вы мне дайте одни сутки, чтоб ко мне не совались с советами эти нью-йоркские обиралы.
Мне не надо тысячных кушей – на эту удочку ловите игрочишек-сосунков.
Дайте мне только честный шанс вернуть свои деньги обратно.
А после чего можете вселять ко мне хоть все мемфисские бордели и сумасшедший дом в придачу: парочка ложись в мою постель, третий займи за столом мое место – милости прошу.
8 апреля 1928 года