Что же спросит Иисус тогда, о братья?
О сестры?
А жива в тебе, спросит, память про божье ягня и про кровь его?
Ибо негоже мне небеса отягощать сверх меры!
Он порылся в пиджаке, достал носовой платок, утер пот с лица.
В комнате стоял негромкий, дружный гул:
«Ммммммммммммм!»
Высокий женский голос восклицал:
«Да, Иисусе!
Иисусе!»
– Братья!
Взгляните на малых детей, что сидят вон там.
Когда-то и Иисус был как они.
Его мэмми знала материнскую радость и муку.
Она, может, на руках усыпляла его вечерами, и ангелы пели ему колыбельную; и, может, выглянув из двери, видела она, как проходят полисмены-римляне. – Проповедник вышагивал взад-вперед, отирая потное лицо. – Внимайте же, братья!
Я вижу тот день.
Мария сидит на пороге, и на коленях у нее Иисус, младенец Иисус.
Такой же, как вон те малые дети.
Я слышу, как ангелы баюкают его, поют мир и славу в вышних, вижу, как дитя закрывает глаза, и вижу, как Мария всполохнулась, вижу лица солдат: «Мы несем смерть!
Смерть!
Смерть младенцу Иисусу!»
Я слышу плач и стенанье бедной матери – у нее отымают спасение и слово божье!
– Мммммммммммммммм!
Исусе!
Младенче Исусе! – и еще голос:
– Вижу, о Исусе!
Вижу! – и еще голос без слов, и еще, – как вскипающие в воде пузырьки.
– Вижу, братья!
Вижу!
Вижу то, от чего вянет сердце и слепнут глаза!
Вижу Голгофу и святые древеса крестов, и на них вижу вора, и убийцу, и третьего вижу; слышу похвальбу и поношенье: «Раз ты Иисус, чего ж ты не сходишь с креста?»
Слышу вопли женщин и стенания вечерние; слышу плач, и рыданье, и отвратившего лицо свое Господа: «Они убили Иисуса, сына моего убили!»
– Мммммммммммммммммммм!
Исусе!
Вижу, о Исусе!
– О слепой грешник!
Братья, вам говорю, сестры, вам глаголю – отворотился Господь лицом мощным и сказал: «Не отягощу небеса ими!»
Вижу, как затворил осиротелый Господь двери свои, как воды, преграждая, хлынули; вижу мрак и смерть вековечную на все поколения.
Но что это!
Братья!
Да, братья!
Что вижу?
Что вижу, о грешник?
Я вижу воскресение и свет, вижу кроткого Иисуса, говорящего: «Меня убили, дабы вы воскресли; я принял смерть, чтоб те, кто видит и верит, жили бы вечно».
Братья, о братья!
Я вижу час последнего суда, слышу золотые трубы, трубящие славу с небес, и вижу, как встают из мертвых сберегшие память об агнце и пролитой крови его!
Среди голосов и рук Бен сидел, глядел, как в забытьи, васильковым взором.
Рядом Дилси сидела вся прямая и немо, строго плакала над пресуществлением и кровью воспомянутого страстотерпца.
В ярком полдне подымались они в город по песчаной дороге среди расходящихся по домам прихожан, что снова уже беззаботно перекидывались словом, но Дилси по-прежнему плакала, отрешенная от всего.
– Вот это я понимаю проповедник!