Ни то, ни другое для него вот уже десяток лет не существовало раздельно, само по себе, а лишь олицетворяло в совокупности своей ту банковскую должность, которой он лишился, не успев и занять ее.
Облачные бегущие тени редели, свету прибывало, день разгуливался, и ему чудилась в этом очередная Вражья каверза и неминуемость новой битвы после стольких прежних стычек и ран.
Время от времени навстречу попадались церкви, деревянные некрашеные зданьица с крытыми жестью колокольнями, с привязанными мулами вокруг и обшарпанными автомашинами, – и ему казалось, что это мелькают арьергардные посты, следят из укрытий за ним дозоры Обстоятельств.
«И Тебя к чертям собачьим тоже.
Твоя персона, думаешь, мне воспрепятствует»; он представил себе, как пойдет – а поодаль за ним, свитой, те два солдата и шериф в наручниках – и стащит с трона самого Всевышнего, если потребуется; как прорвется сквозь построенные к бою легионы преисподней и небес и схватит наконец беглянку.
Ветер дул с юго-востока.
Дул упорно в щеку Джейсону.
Он словно ощущал, как этот протяженный ветровой удар пронизывает ему череп, и вдруг – со знакомым предчувствием боли – он резко выжал тормоз, остановил машину, посидел не двигаясь.
Затем поднял руку к шее и принялся ругаться – сидел и чертыхался сиплым шепотом.
В сколько-нибудь длительные поездки он брал с собой накамфаренный носовой платок, сразу же за городом повязывал его на шею и дышал этим запахом. Он вышел из машины, поднял подушку сиденья – не завалялся ли там платок.
Проверил под обоими сиденьями, постоял, опять ругаясь, видя, что оставлен в дураках собственной злорадной спешкой.
Прислонился к дверце, закрыл глаза.
Либо возвращаться за платком, либо ехать дальше.
И так и этак голова расколется дорогой, но дома камфара всегда есть, а вот достанет ли он ее в чужом городе, в праздник.
Но возвратиться – значит прибыть в Моттсон с полуторачасовой задержкой.
«Может, если ехать медленно, – произнес он. – Ехать медленно и думать о другом…»
Он сел за руль, поехал дальше.
«О другом буду думать», – сказал он и стал думать о Лорейн.
Представил, как лежит с ней, но ничего, кроме лежанья рядом и своих жалоб, просьб о помощи, не смог представить; затем вспомнил о деньгах, о том, что баба, соплячка, взяла над ним верх.
Ограбь его тот галстучек – и то б не так обидно.
Но лишиться денег, накопленных с таким трудом и риском, предназначенных возместить ему утрату должности, – и кто же похититель? Девчонка, живой символ той утраты и, к довершению всего, шлюха малолетняя.
Он ехал, отворотом пиджака защищая лицо от упорного ветра.
Ему зримо увиделось, как две противоборствующие силы – его судьба и его воля – теперь быстро идут на сближение, на схлест, откуда возврата не будет; он стал напряженно и остро соображать.
«Промашку я себе позволить не могу», – предостерег он себя.
Верный ход здесь возможен лишь один, и он обязан его сделать.
Оба они, полагал он, со взгляда узнают его, у него же надежда на то, что Квентина мелькнет ему первая, разве что на пижоне по-прежнему тот галстук.
И в том, что на галстучек полагаться приходится, была вся соль и суть нависшей впереди беды, – а беду эту он чуял, ощущал почти физически сквозь молотки, стучащие в мозгу.
Он поднялся на последнее перед Моттсоном взгорье.
Дым лежал в долине, крыши и один-два шпиля над деревьями.
Он спустился, въехал в город, сбавляя скорость, вновь твердя себе об осмотрительности, о необходимости сперва узнать, где расположились гастролеры.
Перед глазами у него мутилось, но надо терпеть – ибо это не кто иной, как враг, беда нашептывает ехать прямо за лекарством.
У бензоколонки ему сказали, что шатер еще не установлен, а вагоны их – в тупичке, на станции.
Он поехал туда.
Два пестро раскрашенных пульмана стояли на боковой ветке.
Он скрытно обозрел их из машины, стараясь дышать неглубоко, чтобы в голове не стучало так.
Вылез из машины и пошел вдоль станционной ограды, щупая взглядом вагоны.
Несколько мятых одежек свисало из окон – досушивались, очевидно.
У одного вагона, у подножки, стояли три парусиновых стула.
Ни души, однако, не видать; но вот показался в дверях человек в грязном поварском фартуке, широко плеснул мутной водой из тазика, сверкнув на солнце выпуклым металлом, и ушел в вагон.
«Надо взять его с нахрапу, а то успеет их предупредить», – подумал Джейсон.
Ему и в голову не приходило, что в вагонах может и не оказаться их.
Чтобы их там и не было, чтобы исход дела не зависел всецело от того, он ли их, они ли его первыми увидят, – такое было бы совершенно противоестественно, шло бы вразрез со всем ритмом событий.
Нет уж – именно он должен увидать их первый и отобрать свои деньги, а там пусть себе делают что хотят, его не касается; иначе же весь мир узнает, что его обобрала Квентина, племянница, шлюха.
Он снова обозрел, проверил обстановку.
Затем направился к вагону, проворно и без шума взбежал по ступенькам и приостановился в дверях.
Внутри было темно, затхло попахивало кухней.
В глубине смутно белел фартук, напевал что-то надтреснутый, дрожащий тенорок.
«Старик, – подумал он, – и пощуплей меня».
Двинулся вперед – тот поднял голову, оборвал пение, произнес: – А?
– Где они? – сказал Джейсон. – Только быстро.