Смотрите там за ним.
Тихо, Бенджи.
Иди с Ти-Пи.
Пошла туда, где слышно маму.
– У вас там пусть и остается. – Это не папа.
Закрыл дверь, но мне слышно запах.
Спускаемся.
Ступеньки в темное уходят, и Ти-Пи взял мою руку, и мы вышли через темное в дверь.
Во дворе Дэн сидит и воет.
– Он чует, – говорит Ти-Пи. – И у тебя, значит, тоже на это чутье?
Сходим с крыльца по ступенькам, где наши тени.
– Забыл надеть тебе куртку, – говорит Ти-Пи. – А надо бы.
Но назад вертаться не стану.
Дэн воет.
– Замолчи, – говорит Ти-Пи.
Наши тени идут, а у Дэна ни с места, только воет, когда Дэн воет.
– Размычался, – говорит Ти-Пи. – Как же тебя к нам вести.
Раньше хоть этого баса жабьего у тебя не было.
Идем.
Идем кирпичной дорожкой, и тени наши тоже.
От сарая пахнет свиньями.
Около стоит корова, жует на нас.
Дэн воет.
– Ты весь город на ноги подымешь своим ревом, – говорит Ти-Пи. – Перестань.
У ручья пасется Фэнси.
Подходим, на воде блестит луна.
– Ну нет, – говорит Ти-Пи. – Тут слишком близко.
Еще дальше отойдем.
Пошли.
Ну и косолапый – чуть не по пояс в росе.
Идем.
Дэн воет.
Трава шумит, и ров открылся в траве.
Из черных лоз круглятся кости.
– Ну вот, – сказал Ти-Пи. – Теперь ори сколько влезет.
Вся ночь твоя и двадцать акров луга.
Ти-Пи лег во рву, а я сел, смотрю на кости, где сарычи клевали Нэнси и взлетали из рва тяжело и темно.
«Когда мы ходили тут утром, монета была», говорит Ластер.
«Я еще показывал тебе.
Помнишь?
Мы стоим вот здесь, я вынул из кармана и показываю».
– Что ж, по-твоему, и бабушку разденут сарычи? – сказала Кэдди. – Глупости какие.
– Ты бяка, – сказал Джейсон.
Заплакал.
– Глупая ты, – сказала Кэдди.
Джейсон плачет.
Руки в карманах.
– Джейсону богатым быть, – сказал Верш. – Все время за денежки держится.
Джейсон плачет.
– Вот, додразнили, – сказала Кэдди. – Не плачь, Джейсон.