Была?
Споуд среди них – как черепаха в аллее гонимых вихрем сухих листьев: воротник пиджака поднят, обычная неспешная походочка.
Он из Южной Каролины, старшекурсник.
Одноклубники его гордятся тем, что ни разу еще не бывало, чтобы Споуд бегом бежал на молитву, и ни разу он не пришел туда без опоздания, и ни разу за четыре года не пропустил занятий, и ни разу не явился на них иначе, как без сорочки и носков.
Часов в десять, после первой лекции, он зайдет в кафетерий Томпсона, возьмет две чашки кофе, сядет, вынет носки из кармана, разуется и натянет их, пока стынет кофе.
А к двенадцати у него под пиджаком уже и сорочка с воротничком будет, как на прочих смертных.
Те прочие мелькают пятками, а он и шагу не прибавит.
А вот и опустело за окном.
Черкнул по солнечному свету воробей, на подоконник сел, головку дерзко набок.
Глаз круглый и блестящий.
Понаблюдает меня – верть! – теперь другим глазком, а горлышко трепещет чаще пульса всякого.
Ударили часы на башне.
Воробей бросил головой вертеть и, пока не пробили все восемь, созерцал меня одним и тем же глазом, как бы прислушиваясь тоже.
Затем упорхнул с подоконника.
Последний удар отзвучал не сразу.
Еще долго он не то что слышался, а ощущался в воздухе.
Как будто все куранты всех времен еще вибрируют в тех длинных меркнущих лучах света, по которым Христос и святой Франциск, называвший сестрой.
Ведь если бы просто в ад, и кончено.
Конец.
Всему чтобы просто конец.
И никого там, кроме нее и меня.
Если бы нам совершить что-то настолько ужасное, чтобы все убежали из ада и остались одни мы.
Я и сказал: отец я совершил кровосмешение Это я Я а не Долтон Эймс И когда он вложил… Долтон Эймс.
Долтон Эймс.
Долтон Эймс.
Вложил мне в руку пистолет, а я не стал стрелять.
Вот почему не стал.
Тогда и его бы туда, где она и где я.
Долтон Эймс.
Долтон Эймс.
Долтон Эймс.
Если б могли мы совершить что-то такое ужасное. А отец мне: в том-то и печаль тоже, что не могут люди совершить ничего уж такого ужасного, не способны на подлинный ужас, не способны даже в памяти хранить до завтра то, что сегодня нависает ужасом. А я ему: тогда уж лучше уйти ото всего. И он в ответ: куда же?
А я взгляд опущу и увижу мои журчащие кости и над ними глубокую воду, как ветер, как ветровой покров; а через много лет и кости неразличимы станут на пустынном и чистом песке.
Так что в день Страшного суда велят восстать из мертвых, и один только утюг всплывет.
Не тогда безнадежность, когда поймешь, что помочь не может ничто – ни религия, ни гордость, ничто, – а вот когда ты осознаешь, что и не хочешь ниоткуда помощи.
Долтон Эймс.
Долтон Эймс.
Долтон Эймс.
Если б я был матерью его, то, распахнув, подав навстречу тело, я б не пустил к себе отца его, рукой бы удержал, смеясь и глядя, как сын умирает не живши.
Застыла в дверях на миг
Я пошел к столику, часы взял – циферблатом попрежнему вниз.
Стукнул их об угол столика стеклом, собрал осколки в подставленную руку, высыпал в пепельницу, сорвал стрелки и тоже в пепельницу.
А они все тикают.
Повернул слепым циферблатом вверх, за ним колесики потикивают глупенько.
Верят басням, что Христос шел по морю аки по суху и что Вашингтон лгать не умел.
С выставки в Сент-Луисе отец привез Джейсону брелок часовой, крошечный биноклик; сощуришь глаз – и видишь небоскреб, чертово колесо, точно из паутинок, Ниагарский водопад с булавочную головку.
А циферблат чем-то красным запачкан.
Заметил – и сразу большой палец заболел.
Я положил часы, пошел в спальню к Шриву, залил порез йодом.
Полотенцем счистил остатки стекла с циферблата.