Достал две пары белья, носки, две сорочки с воротничками и галстуками и стал укладываться.
Упаковал в чемодан все, оставил только костюмы – новый и один из старых, две пары туфель, две шляпы и книги.
Перенес книги в общую комнату, сложил там на столе – те, что из дому привез, и те, что Отец говорит, прежде о вкусах джентльмена позволяли судить книги, им читанные, теперь же – чужие книги, им зачитанные закрыл чемодан, наклеил бумажку с адресом.
На башне ударило четверть.
Стоял, ждал, пока куранты отзвенят.
Принял ванну, побрился.
От воды палец защипало, я опять смазал йодом.
Надел новый костюм, вложил часы в кармашек, а второй костюм, белье к нему, бритву и щетки сложил в чемоданчик. Ключ от большого чемодана завернул в листок бумаги, сунул в конверт, адресовал отцу, потом обе записки написал и заклеил в конверты.
Тень не совсем еще ушла с крыльца.
Я стал на пороге, наблюдая, как она смещается.
Почти приметно глазу отползает в проем и мою тень обратно в дверь гонит.
Я услыхать едва успел, а она уж бегом.
Не разобрал еще толком, откуда рев, а в зеркале она уж побежала.
Опрометью, перекинув через руку шлейф и облаком летя из зеркала, фата струится светлым переливом, дробно и ломко стучат каблучки, другой рукой придерживает платье на плече – бегом из зеркала, из аромата роз на глас, над Эдемом прозвучавший.
Сбежала с веранды, каблучки заглохли, и белым облаком сквозь лунный свет, и тень фаты, летящая по траве в рев.
Чуть не теряя подвенечное, бегом из платья в рев, где Ти-Пи средь росы: «Ух ты! Пей саспрелевую, Бенджи!» – а тот под ящиком ревет.
У бегущего отца грудь одета серебряной клинообразной кирасой
– Все-таки не пошел, – сказал Шрив. – На свадьбу вы иль с похорон?
– Я не успел одеться, – сказал я.
– Дольше бы наряжался.
С чего ты вдруг таким франтом?
Приснилось, что сегодня воскресенье?
– Разок можно и в новом костюме – в полицию за это не заберут, я думаю.
– Полиция – ладно, а вот как отнесутся правоверные студенты?
Или ты и на лекции не снизойдешь явиться?
– Пойду сперва поем.
Крыльцо уже очистилось.
Я шагнул с порога и снова обрел свою тень.
Сошел по ступенькам, тень чуть позади.
Половину бьют.
Звон прозвучал и замер.
Дьякона не оказалось и на почте.
Я наклеил марки на конверты, отцовский отправил, а тот, что с запиской Шриву, сунул во внутренний карман. Затем припомнил, где я видел Дьякона в последний раз.
В День памяти павших это было, он шагал в процессии, одетый в форму ветерана Гражданской войны.
Стоит лишь постоять на перекрестке и дождаться процессии, безразлично какой, и непременно увидишь в ней Дьякона.
А перед тем маршировали в день рождения Колумба, что ли, или Гарибальди.
Дьякон шел с уборщиками улиц, нес двухдюймовый итальянский флажочек среди совков и метел, был в цилиндре и курил сигару.
Но в последний парад на нем была армейская форма северян, потому что Шрив тогда сказал:
– Взгляни-ка.
Видал, до чего довели твои деды бедного старого негра.
– Вот именно, – ответил я. – Благодаря им он теперь может ежедневно дефилировать.
Если б не они, трудиться бы ему, как нам, грешным.
Нигде его что-то не видно.
Но негра, даже работящего, попробуй поймай, когда он тебе нужен, – что уж говорить об этом сливкоснимателе.
Подошел трамвай.
Я сел, поехал в город, зашел в ресторан Паркера, заказал завтрак повкусней.
За столиком услышал, как пробило девять.
Но от времени за час какой-то не отделаешься – ведь тысячелетия вживался человек в его монотонную поступь.
Позавтракав, я купил сигару.
Спросил у девушки самую лучшую, взял за полдоллара, зажег ее, вышел на улицу.