Труба видна еще.
В той стороне вода, к морю течет, к тихим гротам.
Тихо будут на дне рассыпаться, и, когда Он повелит воскреснуть, всплывут только одни утюги.
Уходя на весь день на охоту, мы с Вершем не брали поесть, и в двенадцать начинало сосать под ложечкой.
Длилось это примерно до часа, а потом я вдруг забывал и о том даже, что голод у меня уже прошел.
Фонари уходят под гору а немного погодя услышал как автомобиль ушел туда же Подлокотник плоский прохладный гладкий под моим лбом выгиб кресла ощутим и на волосы сверху веет яблоней над платьем подвенечным которое по запаху услышал нос – У тебя жар Я вчера заметил Как от печки пышет.
– Не трогай
– Кэдди раз ты больна ты не можешь.
Не за этого прохвоста.
– Я должна замуж за кого-нибудь. И тут мне говорят что кость придется ломать заново
Наконец труба скрылась из виду.
Дорога идет вдоль стены.
Поверх нее деревья клонят ветви, кропленные солнцем.
Камень стены прохладен.
Идешь вблизи нее, и на тебя веет прохладой.
Только все здесь скудней, чем у нас.
Дома, бывало, выйдешь – и точно окунешься в тихое и яростное плодородие, всеутоляющее, как хлеб голод.
Сплошным щедрым потоком вкруг тебя, не скряжничая, не трясясь над каждым жалким камушком.
А здесь зелени отпущено деревьям как будто ровно столько, чтобы хватило с грехом пополам для прогулок, и даже лазурь дали – не обильна, не наша фантастическая синева. что кость придется ломать заново и внутри у меня что-то Оx Оx Оx и в пот ударило Большая важность пусть ломают Знаем уже что такое сломанная нога и ничего тут страшного Придется только дома просидеть немного дольше вот и все А скулы мои сводит и губы сквозь пот выговаривают Обождите Минуту обождите Оx Оx стиснул зубы И отец: Проклятый жеребец проклятый конь Подождите я сам виноват Каждое утро он с корзиной идет к кухне тарахтя палкой по штакетинам забора и каждое утро я волокусь к окну хоть нога в гипсе и подстерегаю его с куском угля в руке А Дилси: Ты себя загубишь ты видать вовсе без разума еще и четырех дней мету как сломал Обождите Дайте минуту привыкнуть одну минуту только обождите
Здесь даже и звуки глуше, как будто здешний воздух обветшал, столько уже лет передавая звуки.
Собачий лай слышно дальше, чем поезд, – в темноте, по крайней мере.
И людские голоса тоже некоторые.
Негритянские.
Луис Хэтчер никогда не трубил в рог, хоть и таскал на себе вместе с тем старым фонарем.
Спрашиваю его:
– Луис, ты когда фонарь последний раз чистил?
– Не так чтобы давно.
Вот когда у северян там паводком все смыло – в тот день как раз и вычистил.
Сидим мы со старухой вечером у очага, она говорит:
«Луис, что, если и нас затопит?» А я ей:
«И то правда.
Пожалуй, вычищу-ка я фонарь».
И в тот самый вечер вычистил.
– Наводнение было далеко-далеко, в Пенсильвании, – говорю я. – К нам оно не могло бы дойти.
– Это так по-вашему, – говорит Луис. – А по-нашему, вода – она и в Джефферсоне мокрая, подыматься и затапливать может не хуже, чем в Пенсильване.
Вот такие, что говорят: до нас, мол, не дойдет, – глядишь, как раз и плывут потом на коньке крыши.
– Вы с Мартой небось и дома не остались ночевать?
– Само собой.
Вычистил я фонарь, и до самого утра мы с ней потом просидели на бугре за кладбищем.
А знать бы местечко повыше, так мы с ней и туда не поленились бы забраться.
– И с тех пор так ни разу фонарь и не чищен?
– А зачем его чистить без надобности?
– Значит, до следующего наводнения?
– Что ж, в тот рай он нас упас.
– Да ну, дядюшка Луис, брось шутки, – говорю я.
– Ага, шутки.
Вы по-своему, а мы по-своему будем.
Если, чтоб упастись от воды, только и надо, что фонарь почистить, то уж я артачиться не стану.
– Дядя Луис не привык, чтоб фонарь свет давал, ему в потемках сподручней опоссумов брать, – говорит Верш.
– Я, парень, тут на опоссумов охотился еще в те времена, когда твоему отцу его мамаша керосином вымывала гнид из головенки, – говорит Луис. – И домой приходил не с пустыми руками.