Та вытерла руки о фартук. – А колокольчик надо будет починить, – сказала.
Подошла к входной двери, распахнула.
Невидимый над дверью колокольчик звякнул чисто и слабо.
Мы пошли к двери, к сосредоточенной спине хозяйки.
– Благодарим вас за пирожное, – сказал я.
– Уж эти иностранцы, – сказала она, всматриваясь в сумрак над дверью, где прозвучал колокольчик. – Мой вам совет, молодой человек, держаться от них подальше.
– Слушаю, мэм, – сказал я – Пошли, сестренка. – Мы вышли. – Благодарю вас, мэм.
Она захлопнула дверь, опять распахнула рывком, и колокольчик тоненько звякнул.
– Эт-ти иностранцы, – проворчала хозяйка, вглядываясь в наддверный сумрак.
Мы пошли тротуаром.
– Ну, а как насчет мороженого? – сказал я.
Надкусила свое пирожное-уродину. – Мороженое любишь? – Подняла на меня спокойный черный взгляд, жует. – Что ж, идем.
Мы вошли в кондитерскую, взяли мороженого.
Хлеб она по-прежнему прижимает к себе.
«Дай положу его на столик, тебе удобнее будет есть».
Не дает, прижимает, а мороженое жует, как тянучку.
Надкусанное пирожное лежит на столике.
Методически съела мороженое И опять взялась за пирожное, разглядывая сласти под стеклом прилавков.
Я кончил свою порцию, мы вышли.
– Где ты живешь? – спросил я.
Пролетка опять, с белой лошадью.
Только доктор Пибоди толще.
Триста фунтов.
Он подвозил нас на гору. Цепляемся, едем на подножке.
Детвора.
Чем цепляться, легче пешком.
«А к доктору ты не ходила к доктору Кэдди»
«Сейчас не нужно и нельзя пока А после все уладится и будет все равно»
Ведь женское устройство хитрое, таинственное, говорит отец.
Хитрое равновесие месячных грязнений меж двумя лунами.
Полными, желтыми, как в жатву, бедрами, чреслами.
Это снаружи, снаружи-то всегда, но.
Желтыми.
Как пятки от ходьбы.
И чтоб мужлан какой-то, чтобы все это таинственное, властное скрывало А снаружи, несмотря на это, сладость округлая и ждущая касанья.
Жижа, что-то утопшее, всплывшее, дряблое, как серая плохо надутая камера, и во все вмешан запах жимолости.
– А теперь тебе, пожалуй, пора отнести хлеб домой, согласна?
Смотрит на меня.
Жует себе спокойно, через равномерные интервалы по горлу скользит книзу катышек.
Я развернул свой сверток, дал ей булочку, сказал
«До свидания».
Пошел прочь.
Оглянулся.
Идет за мной.
– Тебе разве по пути? – Молчит.
Идет рядом, под самым локтем у меня, ест булочку.
Идем дальше.
Вокруг тихо, почти никого во все вмешана жимолость Она бы мне наверно сказала чтоб только не сидел на ступеньках не слышал как дверь ее хлопнула сумерками и Бенджи плачет до сих пор К ужину придется ей сойти и всюду вмешан запах жимолости Дошли до перекрестка.
– Ну, здесь мне поворачивать, – сказал я. – До свиданья. – Остановилась тоже.
Доела пирожное и принялась за булочку, не сводя с меня глаз. – До свидания, – сказал я.