Крик подняли, и на берегу один вскочил, пригибаясь, и прыгнул к ним вниз.
Как бобры, и вода лижет им подбородки Кричат:
– Убери девчонку! Зачем привел сюда девчонку?
Уходите!
– Она ничего вам не сделает.
Мы только посмотрим немного, как вы плаваете.
Присели в воде.
Головы сгрудились, глядят на нас, и вдруг кучка распалась и – ринулась к нам, хлеща на нас воду ладонями.
Мы отскочили.
– Полегче, мальчики. Она же вам ничего не сделает.
– Уходи давай, студент! – Это тот мальчик с моста, второй, что вымечтал себе фургон и лошадь. – Водой на них, ребята!
– Давайте разом выскочим и в речку их! – сказал другой. – Испугался я девчонки, что ли.
– Водой их!
Водой! – И к берегу, хлеща на нас воду.
Мы еще отошли. – Уходите совсем! – кричат. – Уходите.
Уходим.
Они под самым берегом присели, гладкие головы их в ряд на блестящей воде.
Идем от них прочь. – оказывается, нам нельзя. – Сквозь ветви солнце все горизонтальнее крапит мох. – Ты ведь девчонка, бедная малышка. – Среди мха цветочки, никогда не видел таких меленьких. – Ты ведь девчонка.
Бедная малышка. – На тропку вышли, вьется берегом.
И вода опять мирная – темная, тихая, быстрая. – Всего лишь девочка.
Бедная сестренка. – В мокрую траву упали переводим дух Дождь по спине холодными дробинами
«Теперь-то не все равно тебе не все равно»
«Господи как мы измазались Вставай»
Лоб под дождем защипало Рукой коснулся стала красная и дождь стекает с пальцев розово
«Болит»
«Конечно А ты как думала»
"Я прямо глаза тебе хотела выцарапать Ну и разит от нас Давай сойдем к ручью отмоемся – Вот и город опять показался Теперь, сестренка, тебе домой надо.
А мне – в свою школу.
Ведь скоро уже вечер.
Ты теперь прямо домой пойдешь, правда? – Но она только молча смотрит на меня таинственно-черным и дружеским взором, жмет к себе хлеб с остатками обертки. – А хлеб подмок.
Я думал, мы успели вовремя отскочить – Я вынул носовой платок, принялся вытирать, но стала сходить корка, и я бросил. – Сам высохнет.
Держи его вот так. – Держит.
Вид у него такой, как будто крысы грызли. а вода выше, выше по окунающимся спинам грязь отшелушивается всплывает в кипящую от капель рябь как жир на горячей плите
«Я сказал заставлю чтоб тебе не все равно»
«А мне и теперь все равно»
Мы услышали топот за собой, остановились, оглядываясь – бежит тропинкой парень, и косые тени по ногам его мелькают.
– Спешит куда-то.
Давай-ка мы посторо… – Тут я увидел еще одного, за ним пожилой бежит тяжело, в руке палка, а за ними голый до пояса мальчик, на бегу штаны придерживает.
– Это Джулио, – сказала девочка, и ко мне метнулось итальянское лицо парня, глаза – он прыгнул на меня.
Мы упали.
Он кулаками в лицо мне, кричит что-то, кусаться лезет, что ли, его оттаскивают, рвется, отбивается, орет, его за руку держат, ногой хочет пнуть меня, но его оттащили.
Девчушка вопит, прижимает к себе хлеб обеими руками.
Полуголый мальчик скачет, вертится, штаны подтягивает. Кто-то меня поставил на ноги, и в это время из-за тихого лесного поворота выскочил еще мальчик, голехонький, и с лету шарахнулся от нас в кусты, только зажатые в руке одежки вымпелом протрепетали.
Джулио рвется по-прежнему в драку.
Пожилой, меня поднявший, сказал:
«Тпру, голубчик.
Попался».
Поверх рубашки у него жилетка.
На жилетке полицейская бляха. В свободной руке он держит узловатую, отполированную дубинку.
– Вы Анс, да? – сказал я. – Я вас искал.