Я стал на задней площадке.
– Впереди есть свободные места, – сказал кондуктор.
Я взглянул туда.
С левой стороны все заняты.
– Мне недалеко, – сказал я. – Постою здесь.
Переезжаем реку.
Через мост едем, высоким и медленным выгибом легший в пространство, а с боков – тишь и небытие, и огни желтые, красные, зеленые подрагивают в ясном воздухе, отображаются.
– Пройдите сядьте, чем стоять, – сказал кондуктор.
– Мне сейчас сходить, – сказал я. – Квартала два осталось.
Я сошел, не доезжая почты.
Впрочем, в этот час они все уже где-нибудь лоботрясничают, и тут я услыхал свои часы и стал прислушиваться, не прозвонят ли на башне; тронул сквозь пиджак письмо, написанное Шриву, и по руке поплыли гравированные тени вязов.
На подходе к общежитию в самом деле раздался бой башенных часов и, расходясь, как круги на воде, обогнал меня, вызванивая четверть – чего?
Ну и ладно.
Четверть чего.
Наши окна темны.
В холле никого.
Я вошел, держась левой стороны, но там пусто – только лестница изгибом вверх уходит в тени, в отзвуки шагов печальных поколений, легкой пылью наслоившихся на тени, и мои ноги будят, поднимают эти отзвуки, как пыль, и снова оседает она, легкая.
Еще не включив света, я увидел письмо на столе, прислоненное к книге, чтобы сразу увидел.
Мужем моим окрестили.
Но Споуд ведь говорил, что они куда-то еще едут и вернутся поздно, а без Шрива им не хватало бы одного кавалера.
Притом бы я его увидел, а следующего трамвая ему целый час ждать, потому что после шести вечера.
Я вынул часы – тикают себе, и невдомек им, что солгать они теперь и то не могут.
Положил на стол вверх циферблатом, взял письмо миссис Блэнд, разорвал пополам и выбросил в корзину, потом снял с себя пиджак, жилет, воротничок, галстук и рубашку.
Галстук тоже заляпан, но негру сойдет.
Скажет, что Христос этот галстук носил, оттого и кровавый рисунок.
Бензин отыскался в спальне у Шрива, я расстелил жилет на столе, на гладком, и открыл пробку.
Первый автомобиль в городе у девушки Девушка Вот чего Джейсон не выносит ему от бензинного запаха худо и тогда он еще злее потому что девушка Девушка У него-то сестры нет Но Бенджамин, Бенджамин дитя моей горестной Если бы у меня была мать чтобы мог сказать ей Мама мама Бензина извел уйму, и теперь не понять, кровяное ли еще пятно или один бензин уже.
От него порез на пальце снова защипало, и я пошел умываться, повесив прежде жилет на спинку стула и притянув пониже электрический шнур, чтобы лампочка пятно сушила.
Умыл лицо и руки, но даже сквозь мыло слышен запах острый, сужающий ноздри слегка.
Открыл затем маленький чемодан, достал рубашку, воротничок и галстук, а те, заляпанные, уложил, закрыл чемодан и надел их.
Когда причесывался, пробило половину.
Но время у меня, по крайней мере, до без четверти, вот разве только если на летящей тьме он одно лишь свое лицо видит а сломанного пера нет разве что их две в такой шляпе но не в один же вечер две такие будут следовать в Бостон трамваем И вот мое лицо с его лицом на миг сквозь грохот когда из тьмы два освещенных окна в оцепенело уносящемся грохоте Ушло его лицо одно мое вижу видел а видел ли Не простясь Навес без кулька и пустая дорога в темноте в тишине Мост выгнувшийся в тишину темноту сон вода благодатная быстрая Не простясь
Я выключил свет, ушел в спальню к себе от бензина, но запах слышен и здесь.
Стою у окна, занавески медленно приколыхиваются из темноты к лицу, словно кто дышит во сне, и медленным выдохом опадают опять в темноту, оставив по себе касанье.
Когда они ушли наверх мама откинулась в кресле прижав к губам накамфаренный платок.
Отец как сидел рядом с ней так и остался сидеть держа ее за руку а рев все раскатывается точно в тишину ему не уместиться В детстве у нас была книжка с картинкой – темница и слабенький луч света косо падает на два лица, поднятых к нему из мрака.
"Знаешь, что б я сделала, когда бы королем была? (Не королевой, не феей – всегда королем только, великаном или полководцем). Разломала бы тюрьму, вытащила б их на волю и хорошенько бы выпорола" Картинка оказалась потом вырвана, выдрана прочь.
И я рад был.
А то все бы глядел на нее, пока не стала бы той темницей сама уже мама, – она и отец тянутся лицами к слабому свету и держатся за руки, а мы затерялись где-то еще ниже, и нам даже лучика нет.
А потом примешалась и жимолость.
Только, бывало, свет выключу и соберусь уснуть, она волнами в комнату и так нахлынет, гуще, гуще до удушья, и приходится вставать и ощупью, как маленький, искать дверь руки зрят осязаньем в мозгу чертя невидимую дверь Дверь а теперь ничего не видят руки Нос мой видит бензин, жилетку на столе, дверь.
По-прежнему коридор пуст от всех шагов печальных поколений, бредших в поисках воды. а глаза невидящие сжатые как зубы не то что не веря сомневаясь даже в том что боли нет Щиколотка голень колено длинное струение невидимых перил где оступиться в темноте налитой сном Мама отец Кэдди Джейсон Мори дверь я не боюсь но мама отец Кэдди Джейсон Мори уснув настолько раньше вас я буду крепко спать когда дверь Дверь дверь И там тоже никого, одни трубы, фаянс, тихие стены в пятнах, трон задумчивости.
Стакан взять я забыл, но можно руки зрят холодящую пальцы невидимую шею лебяжью Обойдемся без Моисеева жезла Пригоршня вот и стакан Касаньем осторожным чтоб не Журчит узкой шеей прохладной Журчит холодя металл стекло Полна через край Холодит стенки пальцы Сон промывает оставив в долгой тиши горла вкус увлаженного сна Коридором, будя в тишине шуршащие полк шагов погибших, я вернулся в бензин, к часам, яростно лгущим на темном столе.
А оттуда – к занавескам, что вдохом наплывают из тьмы в лицо мне и на лице оставляют дыхание.
Четверть часа осталось.
И тогда меня не будет.
Успокоительнейшие слова.
Успокоительнейшие.
Non fui.
Sum.