Кончайте же плакать.
– Старайся не горячиться, – говорит она. – Не забывай, что она еще ребенок.
– Постараюсь, – говорю.
Вышел и дверь затворил.
– Джейсон, – мамаша за дверью.
Я не отвечаю.
Ухожу коридором. – Джейсон, – из-за двери снова.
Я сошел вниз по лестнице.
В столовой никого, слышу – Квентина в кухне.
Пристает к Дилси, чтобы та ей налила еще кофе.
Я вошел к ним.
– Ты что, в этом наряде в школу думаешь? – спрашиваю. – Или у вас сегодня нет занятий?
– Ну, хоть полчашечки, Дилси, – Квентина свое. – Ну, пожалуйста.
– Не дам, – говорит Дилси, – и не подумаю.
В семнадцать лет девочке больше чем чашку нельзя, да и что бы мис Кэлайн сказала.
Иди лучше оденься, а то Джейсон без тебя уедет в город.
Хочешь опять опоздать.
– Не выйдет, – говорю. – Мы сейчас с этими опозданиями покончим.
Смотрит на меня, в руке чашка.
Отвела с лица волосы, халатик сполз с плеча.
– Поставь-ка чашку и поди на минуту сюда, в столовую, – говорю ей.
– Это зачем? – говорит.
– Побыстрее, – говорю. – Поставь чашку в раковину и ступай сюда.
– Что вы еще затеяли, Джейсон? – говорит Дилси.
– Ты, видно, думаешь, что и надо мной возьмешь волю, как над бабушкой и всеми прочими, – говорю. – Но ты крепко ошибаешься.
Говорят тебе, чашку поставь, даю десять секунд.
Перевела глаза с меня на Дилси.
– Засеки время, Дилси, – говорит. – Когда пройдет десять секунд, ты свистнешь.
Ну, полчашечки, Дилси, пожа…
Я схватил ее за локоть.
Выронила чашку.
Чашка упала на пол, разбилась, она дернула руку, глядит на меня – я держу.
Дилси поднялась со своего стула.
– Ох, Джейсон, – говорит.
– Пустите меня, – говорит Квентина, – не то дам пощечину.
– Вот как? – говорю. – Вот оно у нас как? – Взмахнула рукой.
Поймал и эту руку, держу, как кошку бешеную. – Так вот оно как? – говорю. – Вот как оно, значит, у нас?
– Ох, Джейсон! – говорит Дилси.
Из кухни потащил в столовую.
Халатик распахнулся, чуть не голышом тащу чертовку.
Дилси за нами ковыляет.
Я повернулся и захлопнул дверь ногой у Дилси перед носом.
– Ты к нам не суйся, – говорю.
Квентина прислонилась к столу, халатик запахивает.
Я смотрю на нее.
– Ну, – говорю, – теперь я хочу знать, как ты смеешь прогуливать, лгать бабушке, подделывать в дневнике ее подпись, до болезни ее доводить.
Что все это значит?
Молчит.
Застегивает на шее халатик, одергивает, глядит на меня.
Еще не накрасилась, лицо блестит, как надраенное.