Слышно – бежит уже наверху, потом по коридору.
Потом дверь хлопнула.
Матушка постояла.
Стала спускаться дальше.
– Дилси, – зовет.
– Слышу, слышу, – Дилси ей, – сейчас.
А вы, Джейсон, идите выводите машину. Обождете ее, довезете до школы.
– Уж можешь быть спокойна, – говорю. – Доставлю и удостоверюсь, что не улизнула.
Я взялся, я и доведу это дело до конца.
– Джейсон, – мамаша на лестнице.
– Идите же, Джейсон, – говорит Дилси, ковыляя ей навстречу. – Или хотите и ее разбудоражить?
Иду, иду, мис Кэлайн.
Я пошел во двор.
Слышно, как Дилси на лестнице:
– Ложитесь сейчас же обратно в постельку. Знаете ведь сами, что нельзя вставать, пока не отхворались!
Идите ложитесь.
А я ее отправлю сейчас в школу, чтоб не опоздала.
Я пошел в гараж к машине. А оттуда пришлось идти искать Ластера, обойти вокруг всего дома, пока не увидал их.
– Я как будто велел тебе укрепить там сзади запасное колесо, – говорю.
– У меня не было времени, – Ластер в ответ. – За ним некому больше глядеть, пока мэмми в кухне стряпает.
– Само собой, – говорю. – Кормлю тут полную кухню черномазых, чтобы ходили за ним, а в результате шину и ту некому сменить, кроме как мне самому.
– Мне не на кого было его оставить, – отвечает.
Кстати и тот замычал слюняво.
– Убирайся с ним на задний двор, – говорю. – Какого ты тут дьявола торчишь с ним на виду у всех.
Прогнал их, пока он не развылся в полный голос.
Хватит с меня и воскресений, когда на этом треклятом лугу полно людей, гоняют шарик чуть побольше нафталинного – чувствуется, что нет у них домашнего цирка и полдюжины негров кормить им не надо.
А Бен знай бегает вдоль забора взад-вперед и ревет, чуть только завидит игрока; еще, того и гляди, станут взимать с нас плату за участие, и тогда придется мамаше с Дилси взять по костылю, а вместо мячей – пару круглых фаянсовых дверных ручек, и включиться в игру. Или же мне самому заняться гольфом – с фонарем ночью.
Тогда, возможно, всех нас сообща отправят в Джексон.
То-то праздник был бы у соседей по сему случаю.
Пошел в гараж опять.
Колесо стоит, прислоненное к стене, но будь я проклят, если сам к нему притронусь.
Я вывел машину, развернул.
Квентина стоит ждет в аллее.
Я говорю ей:
– Что учебников у тебя нет ни единого, это я знаю. Я хотел бы только, если можно, спросить, куда ты их девала.
Натурально, я никакого права не имею спрашивать, – говорю. – Я всего-навсего тот простофиля, который выложил за них в сентябре одиннадцать долларов шестьдесят пять центов.
– За мои учебники платит мама, – она мне. – Ваших денег на меня не тратится ни цента.
Я лучше с голоду умру.
– Да ну? – говорю. – Ты скажи бабушке – услышишь, что она тебе ответит.
И насчет одежек – ты вроде не совсем еще голая ходишь, – говорю, – хотя под этой штукатуркой лицо у тебя – самая прикрытая часть тела.
– По-вашему, на это платье пошел хоть цент ваших или бабушкиных денег?
– А ты спроси бабушку, – говорю. – Спроси-ка, что со всеми предыдущими чеками сталось.
Помнится, один она сожгла на твоих же глазах. – Она и не слушает, лицо всплошную замазано краской, а глаза жесткие, как у злющей собачонки.
– А знаете, что бы я сделала, если бы думала, что хоть один цент ваш или бабушкин потрачен был на это? – говорит она, кладя руку на платье.
– Что же бы ты сделала? – спрашиваю. – Бочку бы надела вместо платья?
– Я тут же сорвала бы его с себя и выкинула на улицу, – говорит. – Не верите?
– Как же, – говорю. – Ты уже не одно платье так выкинула.
– А вот смотрите, – говорит.
Обеими руками схватилась за вырез у шеи и тянет, будто хочет разорвать.
– Порви только попробуй, – говорю, – и я тебя так исхлещу прямо здесь же, на улице, что запомнишь на всю жизнь.