Нет ответа на оба последних моих письма к ней – хотя чек, что я вложила во второе, предъявлен к оплате вместе с вашим очередным.
Не больна ли она?
Сообщи мне немедленно, иначе я приеду и выясню сама.
Ты ведь обещал давать мне знать, как только у нее будет нужда в чем-нибудь.
Жду ответа до 10-го.
Нет, лучше дай сейчас же телеграмму.
Ты вскрываешь мои письма к ней.
Я знаю это так же твердо, как если бы сама видела.
Слышишь, телеграфируй мне сейчас же, что с ней, по следующему адресу».
Тут Эрл заорал Джобу, чтобы поторапливался, и я спрятал письма и пошел во двор – расшевелить немножко Нигера.
Нет, нашему краю просто необходимы белые работники.
Пусть бы эти черномазые лодыри годик-другой поголодали, тогда бы поняли, какая им сейчас малина, а не жизнь.
Вернулся со двора – десятый час.
У нас сидит коммивояжер какой-то.
До десяти еще осталось время, и я пригласил его пойти тут рядом выпить кока-колы.
Разговор у нас зашел насчет видов на урожай.
– Толку мало, – говорю. – От хлопка прибыль одним биржевикам.
Забьют фермеру мозги, давай, мол, урожаи подымай – это чтоб им вывалить на рынок по дешевке и оглоушить сосунков.
А фермеру от этого единственная радость – шея красная да спина горбом.
Потом землю кропит, растит хлопок, а думаете, он хоть ржавый цент выколотит сверх того, что на прожитье нужно?
Если урожай хороший, – говорю, – так цены до того упадут, что хоть на кусту оставляй, а плохой – так и в очистку везти нечего.
А для чего вся чертова музыка? Чтоб кучка нью-йоркских евреев – я не про лиц иудейского вероисповедания как таковых, я евреев знавал и примерных граждан.
Вы сами, возможно, из них, – говорю.
– Нет, – отвечает – я американец.
– Я не в обиду сказал это, – говорю. – Я каждому отдаю должное, независимо от религии или чего другого.
Я ничего не имею против евреев персонально, – говорю. – Я про породу ихнюю.
Они ведь не производят ничего – вы согласны со мной?
Едут в новые места следом за первыми поселенцами и продают им одежду.
– Вы старьевщиков-армян имеете в виду, – говорит он, – не правда ли?
Первопоселенец не охотник до новой одежды.
– Я не в обиду, – говорю. – Вероисповедание я никому в упрек не ставлю.
– Да-да, – отвечает. – Но я американец.
У нас в роду примесь французской крови, откуда у меня и этот нос.
Я коренной американец.
– То же самое и я, – говорю. – Немного нас теперь осталось.
Я про тех маклеров говорю, что сидят там в Нью-Йорке и стригут клиентов-сосунков.
– Уж это точно, – говорит. – В биржевой игре мелкота как муха вязнет.
Законом следовало бы воспретить.
– Может, я неправ, по-вашему? – говорю.
– Нет-нет, – говорит. – Правы, конечно.
На фермера все шишки.
– Еще бы не я прав, – говорю. – Обстригут тебя как овцу, если только не получаешь конфиденциальной информации от человека, который в курсе.
Должен вам сказать, я держу прямую связь кой с кем там на бирже в Нью-Йорке. У них в советчиках один из крупнейших воротил.
Притом мой метод, – говорю, – в один прием большой суммы не ставить.
Я не из тех сосунков, что думают, они все поняли, и хотят за три доллара убить медведя. Таких-то сосунков и ловят нью-йоркцы.
Тем и живут.
Пробило десять.
Я пошел на телеграф.
День начался с небольшого повышения, как они и предсказали мне.
Я отошел в уголок и перечел их телеграмму, на всякий пожарный случай.