Кроватка здесь пусть и останется, Дилси.
– Как бы вы сами не слегли, – говорит Дилси. – Вид у вас – будто с того света.
Идите-ка в постель, я вам стаканчик пунша сделаю, и спите себе.
Небось за все эти разъезды ни разу не выспались.
– Никаких стаканчиков, – говорит матушка. – Разве ты не знаешь, что доктор не велит?
Зачем ты потворствуешь ему?
Вся его болезнь в этих стаканчиках.
Ты на меня взгляни, я тоже ведь страдаю, но я не так слабохарактерна, и я не пью, не свожу себя в могилу этим виски.
– Чепуха, – говорит отец. – Ни аза эти врачи не знают!
Зарабатывают себе на жизнь никчемными предписаниями: делай, пациент, чего сейчас не делаешь, принимай, чего не принимаешь, – и в этом весь предел наших познаний в устройстве выродившейся двуногой обезьяны.
Сегодня врача, а завтра ты еще духовника мне приведешь. – Матушка в слезы, а он вышел из комнаты.
Сошел вниз и – слышу – скрипнул дверцей буфета.
А ночью я проснулся и опять слышу, как он сходит к буфету.
Матушка уснула, что ли, потому что в доме стало тихо наконец.
И он старается, чтобы не зашуметь, отворил дверцу неслышно, только видно подол ночной рубашки и босые ноги у буфета.
Дилси постелила Квентине, раздела, уложила.
Как отец внес ее в дом, так она и не просыпалась еще.
– Скоро уж, гляди, из люльки вырастет, – говорит Дилси. – Ну вот и ладно теперь.
Постелю себе тюфяк тут же рядом через коридор, чтоб вам ночью не вставать к ней.
– Я все равно не усну, – говорит мамаша. – Ты ступай домой.
Я обойдусь.
Я буду счастлива остаток своей жизни посвятить ей, если только смогу оградить ее…
– Тш-ш! – Дилси ей. – Мы уж о ней позаботимся.
А ты иди-ка тоже спать, – говорит она мне. – Тебе завтра в школу вставать.
Я пошел, но матушка обратно позвала и поплакала надо мной.
– Ты моя единственная надежда, – говорит. – Ежевечерне я благодарю за тебя господа.
Сидим с ней ждем, пока скажут «готово», и она мне: «Если уж и мужа я лишилась, то хоть за то благодарение господу, что ты мне оставлен, а не Квентин.
Слава богу, что ты не Компсон, ибо все, что у меня теперь осталось, – ты и Мори», а я и говорю: «Ну, я лично мог бы обойтись без дяди Мори».
А он знай гладит руку ей своей перчаткой черной и бубнит невнятно.
Перчатки снял, только когда очередь дошла кинуть ком земли лопатой.
Он почти самый первый стоял, где над ними держали зонтики, и могильщики то и дело ногами топали, стучали заступами, чтоб налипшую грязь сковырнуть, и комья глухо шлепались на крышку, а когда потом я отошел к карете, то увидел, как он за чьим-то могильным камнем тянет из бутылки.
Я думал, он навеки присосался, а на мне мой новый костюм, но хорошо, что на колесах еще не так много было грязи, только все равно матушка увидела и говорит: «Нескоро теперь у тебя будет новый», а дядя Мори ей:
«Ну, ну, ну.
Не волнуйся ни о чем.
Ты всегда можешь на меня рассчитывать».
Что верно, то верно.
Всегда можем.
Четвертое письмо сегодняшнее – от него, но я и не вскрывая знаю, о чем там.
Я его письма уже сам писать бы мог или читать мамаше наизусть, набавив десять долларов для верности.
Но то, третье, меня так и подмывало проверить.
Прямо чувство такое, что уже надо ждать от нее очередной каверзы.
С того первого раза она поумнела все же.
Я тогда ей быстро дал понять, что со мной – это не с отцом иметь дело.
Стали засыпать могилу, матушка расплакалась, конечно, и дядя Мори усадил ее в карету и укатил с ней.
«А ты, – говорит, – сядешь в любой другой экипаж; тебя, говорит, каждый с удовольствием подвезет.
А мне придется сейчас сопровождать матушку». Я хотел ему сказать: «Да-да, оплошность ваша, конечно. Вам надо было две бутылки взять, а не одну». Но вспомнил, где мы, и промолчал.
Им что, пускай я мокну, зато мамаша хоть всласть набеспокоится, что я воспаление легких схвачу.
Подумал я про все это, посмотрел, как они туда землю валят, шлепают грязь заступами, вроде раствор для кирпичей готовят или забор ставят, и стало не по себе как-то так, и я решил пройтись, что ли.
Но если пойду по дороге в город, то они нагонят в экипажах, сажать к себе станут, и я подался от дороги к негритянскому погосту.
Встал от дождя под деревьями, где слегка только покапывало и откуда видно будет, когда кончат и уедут.