Ну что же, – говорю. – Под дождем мне стоять здесь нечего.
Прощай, – говорю и вроде ухожу.
– Джейсон, – говорит.
Я остановился.
– Что – Джейсон? – говорю. – Скорее только.
Льет ведь.
– Ладно, – говорит. – Бери. – Вокруг никого.
Я вернулся, беру деньги.
А она еще не выпускает их. – Но ты сделаешь? – говорит, глядя на меня из-под вуали. – Обещаешь?
– Пусти деньги, – говорю, – пока никого нет. Хочешь, чтоб нас увидел кто-нибудь?
Разжала пальцы.
Я спрятал в карман деньги.
– Но сделаешь, Джейсон? – говорит. – Я бы тебя не просила, если бы иначе как-нибудь могла устроить.
– Вот это ты права, что иначе никак не можешь, – говорю. – Обещал – значит, сделаю.
Или, может, я не обещал?
Но только чтобы все, как я тебе сейчас скажу.
– Хорошо, – говорит, – согласна. – Я сказал ей, где ждать, а сам в городскую конюшню.
Прибежал – они как раз выпрягают из кареты.
Я к хозяину – заплачено, спрашиваю, уже за карету, он говорит – нет, тогда я говорю, что миссис Компсон забыла одно дело и ей опять нужна карета, – и мне дали.
Править сел Минк.
Я купил ему сигару, и мы до сумерек ездили по разным улочкам подальше от глаз.
Потом Минк сказал, что лошадям пора в конюшню, но я пообещал еще сигару, подъехали мы переулком, и я прошел к дому задним двором.
Постоял в передней, определил по голосам, что мать и дядя Мори наверху, и – на кухню.
Там Дилси с ней и с Беном.
Я взял ее у Дилси, сказал, что матушке потребовалось, – и обратно в дом с ней.
Там с вешалки снял дяди Морин макинтош, завернул ее, взял на руки – и в переулок с ней, в карету.
Велел Минку ехать на вокзал.
Мимо конюшни он боялся, пришлось нам взять в объезд, а потом смотрю – стоит на углу под фонарем, и я говорю Минку, чтобы ехал вдоль тротуарной кромки, а когда скажу: «Гони», чтобы хлестнул лошадей.
Я раскутал макинтош, поднес ее к окошку, и Кэдди как увидела, прямо рванулась навстречу.
– Наддай, Минк! – говорю, Минк их кнутом, и мы пронеслись мимо не хуже пожарной бригады. – А теперь, как обещала, – кричу ей, – садись на поезд! – Вижу в заднее стекло – бежит следом. – Хлестни-ка еще разок, – говорю. – Нас дома ждут.
Заворачиваем за угол, а она все бежит.
Вечером пересчитал деньги, спрятал, и настроение стало нормальное.
Это тебе наука будет, приговариваю про себя.
Лишила человека должности и думала, что это тебе так сойдет.
Мне же и в мысль не приходило, что она не сдержит обещания, не уедет тем поездом.
Я тогда их еще мало знал, как дурачок им верил. А на следующее утро – пропади ты пропадом – является прямо в магазин, хорошо еще, вуаль опущена и ни с кем ни слова.
День субботний, так что с утра Эрла не было, я сижу за столом в задней комнате, и она прямо ко мне быстрым шагом.
– Лгун, – говорит. – Лгун.
– Ты что, с ума сошла? – говорю. – Ты что это? Да как ты смеешь сюда со скандалом? – Осадил ее тут же, не дал и рта раскрыть. – Ты уже стоила мне одной должности, а теперь хочешь, чтоб и эту потерял?
Если у тебя есть что сказать мне, то встретимся, когда стемнеет, где-нибудь.
Только о чем у нас может идти разговор? – говорю. – Что я, не выполнил все до точки?
Уговор был на одну минутку, так или нет?
Минуту ты и получила. – Стоит и только смотрит на меня, трясет ее как в лихорадке; руки стиснула, ломает себе пальцы. – Я-то, – говорю, – сделал все по уговору.
Это ты солгала.
Ты ведь обещала сразу же на поезд.
Ну что?
Не обещала, скажешь?
Или денежки обратно захотелось?
Дудки, – говорю. – Я на такой риск шел, что тысячу долларов если бы взял, и тогда бы ты мне еще должна осталась.
Семнадцатый пройдет – если не сядешь на него и не уедешь, я скажу матери и дяде Мори, – говорю. – А тогда можешь крест поставить на своих свиданиях.