Стоит смотрит только и сжимает руки.
– Будь проклят, – говорит. – Будь проклят.
– Правильно, – говорю. – Давай, давай.
Только учти мои слова.
Не уедешь семнадцатым поездом – и я им все расскажу.
Ушла она, и у меня настроение опять стало нормальное.
Теперь-то, говорю себе, ты дважды подумаешь, прежде чем лишать человека обещанной должности.
В то время я ведь еще зеленый был.
Верил на слово.
С тех пор поумнел.
Притом я как-нибудь уж без чужой поддержки в люди выйду, с детства привык стоять на собственных ногах.
Но тут я вдруг вспомнил про Дилси и про дядю Мори.
Дилси она улестит без труда, а дядя Мори отца родного продаст за десять долларов.
А я сижу как прикованный, не могу уйти из магазина, чтобы оградить родную мать от посягательств.
Если уж суждено, говорит матушка, было мне лишиться сына, то хвала господу, что оставил мне тебя, а не его: в тебе моя опора верная. Да, говорю, дальше прилавка, видно, мне от вас действительно не уйти.
Должен же кто-то поддерживать своим горбом то немногое, что у нас осталось.
Ну, как только я пришел домой, тут же взял Дилси в работу.
У нее проказа, говорю, достал Библию и прочел, как человек гниет заживо. Достаточно ей, говорю, на тебя взглянуть, или на Бена, или на Квентину, как проказа и вам передастся.
Ну, думаю, теперь дело в шляпе. Но возвращаюсь я потом со службы – Бен мычит на весь дом.
И никак его не успокоят.
Матушка говорит, ступай принеси уж ему туфельку.
Дилси как будто не слышит.
Матушка повторно, а я говорю, сам пойду принесу, чтоб только прекратился этот треклятый шум.
Я так скажу, человек я терпеливый, многого от них не ожидаю, но, проработав целый день в дрянной лавке, заслуживаю, кажется, немного тишины, чтобы спокойно поесть свой ужин.
Говорю, что я сам схожу, а Дилси быстренько так:
– Джейсон!
Ну, я мигом смекнул, в чем тут дело, но, просто чтобы убедиться, пошел принес ему туфлю, и как я и думал: только он ее увидел – завопил, как будто его режут.
Я за Дилси, заставил сознаться, потом сказал матери.
Пришлось тут же вести ее наверх в постель, а когда тарарам поутих, я взял Дилси в оборот, нагнал на нее страху божьего.
То есть насколько это с черномазыми возможно.
В том-то и горе со слугами-нигерами, что если они у вас долгое время, то начинают так важничать, прямо хоть выкидывай на свалку.
Воображают, что они в доме главные.
– Хотела бы я знать, – говорит, – кому какой вред от того, что она, бедняжка, со своим родным дитем свиделась.
При мистере Джейсоне было б оно по-другому.
– Беда только, что он в гробу, – говорю. – Меня ты, я вижу, не ставишь ни в грош, но матушкин запрет для тебя, надеюсь, что-то значит.
Вот погоди, доволнуешь ее до того, что тоже в гроб сведешь, а тогда уже хоть полон дом напусти подонков и всякого отребья.
Но зачем ты еще идиоту этому несчастному дала с ней увидеться?
– Холодный вы человек, Джейсон, если вы человек вообще, – говорит. – Пускай я черная, но, слава богу, сердцем я теплее вашего.
– Холодный или какой, а только интересно, чей вы все тут хлеб едите, – говорю – Но посмей хоть раз еще такое сделать, и больше тебе у меня его есть не придется.
Так что когда она в следующий раз явилась, я ей сказал, что если опять стакнется с Дилси, то матушка выгонит Дилси в шею, Бена отправит в Джексон, а сама с Квентиной уедет отсюда.
Она смотрит так на меня.
Мы стоим от фонаря поодаль, и лица мне ее почти не видно.
Но я чувствую, как она смотрит.
В детстве она, бывало, когда разозлится, а поделать ничего не может, то верхняя губа у нее так и запрыгает.
Дерг, дерг, и зубы с каждым разом все видней, а сама стоит как столб, ни мускулом не дрогнет, и лишь губа скачет над оскалом все выше и выше.
Однако промолчала.
Говорит только:
– Ладно.
Сколько платить?
– Ну, если один показ через каретное окошко стоит сотню… – говорю.