«Когда?нибудь, и скоро, может быть, и я последую за этим Буддой.
Я подарю ему свой парк и сделаю своим прибежищем его учение».
Но вслед за тем она стала заигрывать с Сиддхартхой, разожгла его чувственность и в любовной игре с мучительной страстностью приковала его к себе, – со слезами и жгучими ласками, словно в последний раз хотела выжать из этого плотского преходящего наслаждения последнюю каплю сладости.
Никогда еще Сиддхартха не сознавал с такой ясностью, до какой степени сладострастье родственно смерти.
Потом он лежал рядом с Камалой, видел совсем близко от себя ее лицо и ясно, как никогда, он прочел под ее глазами и в уголках губ жестокие письмена, начертанные тонкими линиями и легкими морщинками – письмена, напоминавшие об осени и старости. Да и сам Сиддхартха, которому пошел лишь четвертый десяток, уже не раз замечал седину в своих черных волосах.
Усталость читалась на прекрасном лице Камалы – усталость от пройденного длинного пути без радостной цели, начинающееся увядание и скрытая, не высказываемая, быть может, еще даже не осознаваемая тревога: страх перед старостью, перед осенью, страх перед неизбежной смертью.
Сиддхартха со вздохом попрощался с ней – и его душа была полна тоски и невысказанной тревоги.
Потом у себя в доме Сиддхартха провел вечер в веселой компании, в обществе танцовщиц, причем держал себя по отношению к своим приятелям с видом превосходства, которое на самом деле уже не оправдывалось, выпил много вина и лишь далеко за полночь удалился на покой, усталый и вместе с тем возбужденный, близкий к слезам и отчаянию. Долго и тщетно искал он сна; сердце его ныло от невыносимой тоски, и весь он был преисполнен отвращения и тошноты. Его тошнило от тепловатого противного вкуса вина, от слащавой бессмысленной музыки, от полных неги улыбок танцовщиц, от приторного аромата их волос и грудей.
Но еще большее отвращение он чувствовал к самому себе, к своим благоухающим волосам, к винному запаху своего рта, к вялости и дряблости своей кожи.
Подобно тому, как человек, слишком много съевший и выпивший, может освободиться от излишка лишь рвотой и, несмотря на мучительность этого средства, жаждет получить от него облегчение, так и Сиддхартха, измученный бессонницей, в невыносимом приливе отвращения, жаждал освободиться от этих привычек и наслаждений, от всей этой бессмысленной жизни, от самого себя.
Только на рассвете, когда на улице, где стоял его городской дом, уже начала пробуждаться деловая жизнь, он на несколько минут впал в забытье, в какое?то подобие сна.
И в эти?то минуты ему приснился сон.
У Камалы в золотой клетке содержалась маленькая редкостная птичка.
И вот Сиддхартхе приснилось, что птичка, всегда распевавшая на заре, внезапно замолкла. Удивленный этим, он подошел к клетке и увидел, что птичка мертва и лежит окоченелая на полу. Он вынул ее из клетки, с минуту подержал в руке и выбросил на улицу.
Но в ту же минуту страшно испугался – сердце его сжалось от боли, точно вместе с этой мертвой птичкой он отбросил от себя все ценное и хорошее.
Очнувшись от этого сна, он почувствовал себя объятым глубокой печалью.
Бестолково и нелепо, – думалось ему, – я провел свою жизнь: ничего живого, ничего хоть сколько?нибудь ценного, ничего такого, что стоило бы сохранить, не осталось у него на руках.
Одиноким и нищим остался он, словно выброшенный на берег после кораблекрушения.
В самом мрачном настроении Сиддхартха отправился в принадлежащий ему парк, запер за собой ворота и сел под манговым деревом. Со смертельной тоской в сердце, с ужасом груди, он сидел и чувствовал, как что?то в нем умирало, увядало, близилось к концу.
Понемногу он пришел в себя и мысленно прошел еще раз весь свой жизненный путь, начиная с первых дней, о которых у него сохранилась память, Чувствовал ли он себя когда?нибудь счастливым, испытывал ли когда?нибудь истинную радость?
О да, много раз он испытывал нечто подобное.
Мальчиком он бывал счастлив, когда ему удавалось заслужить похвалы брахманов за чтение наизусть священных стихов, когда он отличался в словесных состязаниях с учеными, или в качестве помощника жреца при жертвоприношениях.
Тогда он чувствовал в своем сердце:
«Вот путь, к которому ты призван – тебя ждут боги».
Потом, юношей, когда в своих размышлениях он все выше и выше ставил свою цель, что выдвигало его над толпой подвигавшихся, подобно ему, товарищей, когда он в муках силился познать Брахму, когда каждое вновь приобретенное знание возбуждало в нем лишь новую жажду – тогда, при всей своей жажде, при всех муках, он чувствовал то же самое:
«Вперед! вперед!
Ты призван!»
Этот же голос он слышал, когда покидал свою родину и избирал жизнь саманы, когда уходил от саман к Совершенному, когда и от последнего уходил в Неизвестное.
Но как давно уже он не слышал этого голоса, как давно не поднимался выше! Как ровно и пустынно стлался его путь и как много долгих лет он шел по этому пути, без высокой цели, без жажды, без восхождений, довольствуясь маленькими радостями и все же никогда не удовлетворенный!
Все эти годы он, сам того не сознавая, мечтал и стремился стать таким же человеком, как все остальные, как все эти люди?дети, и при этом его жизнь была гораздо беднее и бессодержательнее, чем их жизнь, ибо их цели, их заботы его не занимали. Ведь весь этот мир людей, вроде Камасвами, был для него лишь игрой, пляской, комедией, в которой он участвовал лишь в качестве зрителя.
Одна только Камала была ему дорога.
Но дорожит ли он ею и сейчас? Нужна ли она ему, а он ей и теперь?
Не представляют ли их отношения бесконечную игру?
И стоит ли жить для этого?
Нет, не стоит!
Эта игра своего рода «сансара»; это игра для детей, в такую игру можно, пожалуй, с удовольствием сыграть раз, другой, десять раз, но играть вечно, без конца?
И Сиддхартха тут же почувствовал, что игра кончена, что он не в состоянии продолжать ее.
Дрожь пробежала по его телу, – он почувствовал, что внутри у него что?то умерло.
Весь тот день он просидел под манговым деревом, вспоминая отца, Говинду, Гаутаму.
Неужели он покинул их всех для того, чтобы стать каким?нибудь Камасвами?
Наступила ночь, а он все еще сидел под манговым деревом.
Когда, подняв глаза, он увидал звезды, то подумал:
«Вот я сижу под своим манговым деревом, в своем парке».
Он слегка усмехнулся. Действительно ли это было нужно и правильно, не было ли это нелепой игрой, что он обладал манговым деревом, обладал собственным парком?
И с этим было покончено; и это умерло в нем.
Он поднялся с места, простился с манговым деревом, простился с парком.
Так как он провел день без пищи, то почувствовал сильнейший голод и вспомнил о своем доме в городе, о своей комнате и постели, о столе, уставленном яствами.
Он улыбнулся усталой улыбкой, встряхнулся и простился со всеми этими вещами.
В ту же ночь Сиддхартха оставил сад, оставил город, чтобы никогда больше не возвращаться.
Долгое время Камасвами разыскивал его, полагая, что он попал в руки разбойников.